~40 мин чтения
Том 1 Глава 18
В тот миг я почему-то вспомнил увиденное тем летним днём.
С безоблачного звёздного неба, подобно падающим звёздам, спускались бесчисленные мыльные пузыри. Стоит только закрыть глаза, и этот пейзаж всегда встаёт в памяти.
— Наша сладкая вата!..
В одно мгновение вся собранная нами сладкая вата разлетелась в разные стороны, словно её унёс порыв ветра.
С каждой секундой комки сладкой ваты набирали скорость и быстро скрылись из вида. Смотанные клубки разматывались на бесчисленные отдельные нити, которые, паря в воздухе, напоминали обретший собственную волю туман.
А затем…
Рванувшаяся в город подобно наводнению сладкая вата стала быстро раздуваться, словно воздушный шар, который накачивали воздухом. Отдельные раздувшиеся комки слипались друг с другом и во мгновение ока распространялись дальше по улицам.
Эти раздувшиеся комки выглядели точь-в-точь как «облака», какими их представляют люди в детстве.
Я уже чувствовал что-то похожее, когда готовил сладкую вату с помощью деревянных палочек, но сейчас это ощущение стало ещё более реальным. Это было уже не сравнение, город захватили самые настоящие облака.
Такие «облака», какими их представляют в детстве — мягкие на ощупь и пружинящие, если на них прыгнуть.
И потому это пейзаж выглядел настолько фантастическим, что невольно пробуждал воспоминания о прошлом.
Пред нами словно бы предстала противоположность случившихся в тот летний день «Смотрин»…
— Дело плохо…
«Смотрины» и их противоположность… Иначе говоря…
Доброта спасшего нас водяного божества и то, что ей противостоит.
Не стоило даже задумываться о том, какой в этом заключен смысл.
Но я не мог сразу же броситься в город…
— Бра… тик…
Потому что моя младшая сестра плакала… Её слишком уж хрупкие на вид плечи мелко тряслись.
***Татимори Кая с самого детства росла, слыша одну и ту же фразу:
«Ты будешь несчастна».
Поэтому она жила, не желая от мира почти ничего.
В семье Татимори рождаются только девочки.
И всегда ровно две.
Таков неизменный порядок, которым поколение за поколением существует семья Татимори.
Кроме того, в каждом поколении, без единого исключения, две девочки — родные сёстры
Поэтому их имена определены с момента рождения.
Кацуми — «Жёлтая», и Кая — «Трава».
Таковы имена сестёр, которым судьбой предначертано стать несчастными.
«Желтая трава»… Хотя в нашем мире существует растение с таким же названием, это не оно. Нет, это вообще не растение.
Жёлтая трава — это прогнившая вода.
«Желтая» означает «жёлтый источник»… иными словами — мир мёртвых. А кандзи «трава» произошёл от кандзи «экзема» и потому означает «яд».
Вода — живая сущность.
И потому, «желтой травой» в семье Татимори называют сущность, которая сгнила заживо.
Таким образом, «Желтая трава» — это «ядовитая вода, какой не должно существовать в нашем мире».
Коронованная именем «Солнце» семья Татимори погрузилась в ядовитую воду мира мёртвых и незаметно стала семьёй заходящего солнца. Солнца, которое не может подняться.
Тогда, пусть это и прозвучит жестоко, можно спросить: «Почему бы не отсечь эту самую «жёлтую воду»?» — но всё не настолько просто.
Жёлтой травой рождается только старшая сестра, на которой лежит обязанность продлить семью. Младшая сестра же сама остаётся жёлтой травой, но её дети не рождаются с ядом.
За долгие годы не могло не возникнуть сильной духом женщины или её мужа, которые бы решили не заводить детей, чтобы оборвать злую судьбу на своём поколении.
Однако семья Татимори продолжает существовать именно потому, что воплощает заходящее солнце.
Иными словами, одно её поколение сменяется другим именно потому, что они наполнены ядом… Чтобы семья продолжала существовать, она должна быть погружена в ядовитую воду. Если отсечь от неё жёлтую траву, семья тут же перестанет существовать.
Если выразиться иначе, это не что иное, как проклятие.
Иногда за прилипчивость к членам семьи его называют «Объятиями воды».
Мать нынешних Кацуми и Каи так же, как и все её предшественницы, умерла сразу же после того, как родила их.
Хотя при рождении дочери забирают у матери ядовитую «желтую траву», из-за долгого насыщения ядом её тело страшно ослабевает.
Поэтому всегда существуют только одна Кацуми и только одна Кая.
С какими чувствами в душе умерла мама, знавшая о неизбежном будущем, но всё равно исполнившая долг судьбы родить вслед за первой дочерью вторую?
Так или иначе, Татимори Кая жила с убеждением: «Рано или поздно мы тоже исполним долг женщин семьи Татимори и проследуем по тому же пути».
Она считала это само собой разумеющимся.
У неё не было иного выбора, кроме как смириться.
Но она верила, что ей ещё повезло.
Потому что старшей сестре предстояла ещё более тяжкая работа.
Но однажды отец сказал ей: «Я хочу тебя кое с кем познакомить».
Кая уже догадывалась о чём пойдёт разговор, но в том возрасте ей было сложно примириться.
Просто она знала, как сильно отец любил маму.
Знала, что он любит её и сейчас.
Но она понимала и то, почему отец завёл этот разговор.
Поэтому, чтобы не создавать ему проблем… она сделала вид, что приняла новую семью.
«Всё равно я знаю о маме лишь по её фотографии», — убеждала она саму себя.
Она, как всегда, со всем примирилась, предположив, что новая семья — лишь одно из проявлений «несчастья», сопровождавшего её с самого рождения.
Новая семья… девочка не ждала от неё ничего.
Потому что верила, что ожидания существуют только для того, чтобы их предавали.
Новая мама…
И новый старший брат.
Вот такие два человека добавились в семью Татимори.
У девочки не было никаких надежд, поэтому она смирялась со всем. Она знала, в чём состоит долг женщин семьи Татимори, и как нужно жить, чтобы не пасть в отчаяние, поэтому смирилась и с новой семьёй, как смирялась со всеми другими событиями в жизни.
Однако… она ошиблась.
Всё оказалось не так, как всегда.
Это было совершенно невозможное событие для женщин семьи Татимори.
Мало-помалу она начала это замечать.
Неожиданный импульс вызвал в ней смутную надежду «А может быть…». Здравый смысл, как это было всегда, подсказывал смириться.
Однако надежда не стала отчаянием. Но не потому что девочка отказалась от неё, наоборот — надежда превратилась в радость.
Девочка не могла не заметить случившегося.
Её будущее, будущее рождённой в семье заходящего солнца, неожиданно просветлело.
Она день за днём, день за днём мучилась вопросом, как такое могло случиться.
Ведь это было совершенно невозможное событие.
День проходил за днём, пока однажды не появился человек, который не смог остаться к ней безучастным и всё объяснил. Это была главный жрец храма Ходзуномия, которую уважали все жители города.
«Возможно…» — сказала она. — «Причина во второй женитьбе твоего отца… Нет, в том мальчике, которого привела с собой твоя мачеха».
«Желтая трава» — это яд.
«Желтая» — это имя старшей сестры. «Трава» — это имя младшей. Сёстры делят между собой яд.
Но когда в семью вошёл «брат», последовательность имён стала иной... «Жёлтая», «Круг» и «Трава».
Они стали «жёлтого круга травой».
Жрец сказала, что «жёлтого круга трава», она же камчатский седум, и в особенности её осенний вид, означает «счастливый человек».
А семьёй сестры и брат стали именно осенью, когда случилась вторая свадьба отца.
С того самого дня брат стал для девочки благодетелем.
Потому что он спас не только её — какое кому дело до неё, той, которая смирилась и отказалась ото всего в жизни, — но и старшую сестру, которая несмотря на куда более тяжкую судьбу, всегда носила на лице яркую улыбку.
Он стал для неё «особенным»…
Слишком особенным.
«Но это уж слишком эгоистично», — отчитала саму себя девочка. — «Нельзя сразу испытать такие чувства при том, что до сих пор я считала его братом только для виду».
Поэтому с того самого дня она стала прикладывать много усилий….
Чтобы брат стал для неё настоящим братом.
«Я хочу, чтобы мы стали настоящей «семьёй»». — пожелала она.
Именно поэтому она заметила, что таится в его душе.
Заметила, что тревога брата была точно тем же самым, что и её желание.
Для неё, рождённой в семьи Татимори, тревога брата была подобно самому яркому свету… Несказанной радостью для неё стало и то, что она «способна тревожится о таких вещах».
Когда-то она вообще забыла, что такое улыбка, а сейчас стала изо всех сил улыбаться, чтобы поговорить с братом. С невероятной жизнерадостностью, какой раньше не могла даже вообразить, она следовала за братом повсюду.
Надеясь, что кто-нибудь скажет, насколько хорошо ладят между собой брат и сестра.
И казалось, что её усилия начали приносить плоды…
Но жизнь резко напомнила ей, что она так или иначе — член семьи Татимори.
Вторая жена отца, то есть её мачеха, умерла.
Она не была рождена жёлтой травой, а лишь вошла в семью путём свадьбы… в ней должно было быть жёлтой травы.
И потому девочка обвинила в случившемся себя.
С тех пор брат начал меняться.
Его всегда светлый и энергичный характер скрылся в тенях, а лицо начало порой принимать вид, будто он заперт в каком-то тесном пространстве.
Изменения всё усиливались и убыстрялись, словно при падении с горы.
Девочка не знала, как ей поступить.
В конце концов, она подумала: «Всё-таки мне нельзя с ним сближаться»… И после этого она уже не могла даже встать на ноги.
Впитавшийся глубоко в неё стиль жизни под названием «Желтая трава», вновь лёг ей на плечи тяжкой ношей.
Как раз в это самое время дальние родственники попросили сестёр приехать к ним в храм., поскольку семья Татимори связана с водой.
И действительно, сама по себе жёлтая трава происходит от воды. Семья Татимори «объята водой».
Возможно, сёстры и были самыми подходящими людьми, чтобы занять место жрицы в лишившимся наследников храме морского бога.
Но младшая сестра не хотела уезжать из дома.
Она не могла оставить брата в одиночестве.
Либо она, либо старшая сестра должны были быть избраны жрицей, но её переполняло желание вместе вернуться домой.
Однако… она понимала, что даже если вернётся, то не сможет ничего сделать.
Дни напролёт она просто следила за мучительным течением времени.
А затем она встретилась… с божеством храма Куми. С «Ватацуку-но Микото».
Совершенно внезапно ей послышался голос:
— Ты чиста душой…
— Э?..
— Хотя ты ещё так юна и родилась в искажённом месте, ты была так чиста душой… Но именно поэтому ты приняла его. Приняла искажение.
— Неужели… Вы… бог?..
— Да, меня так называют.
— Значит… вы… морской бог этого храма?..
— Я услышал твоё желание.
— Э?
— Сколько желаний ты хочешь загадать? Десять, сто, тысячу? Загадай только одно. Со всей силой чувств.
— Прошу… прощения. Я слышала, что здесь на самом деле храм… И подумала «Может быть…»
— Тебя называют жрицей, а ты думала «Может быть»… Какая забавная девочка.
— Э… Значит… Значит, вы… исполните… моё желание?
— Это невозможно.
Слова морского бога были холодны, будто он хотел раздавить слабую надежду, едва поднявшуюся в душе девочке.
— Твои качества несомненно достаточны, чтобы стать жрицей. Нет никаких препятствий для того, чтобы поручить тебе эту роль. Однако, ты пригодна стать жрицей морского бога потому, что у тебя есть связь с водой. Ты понимаешь, о чём я веду речь?
— О том, что я… член семьи Татимори?..
— Верно. Я не могу исполнить желание члена этой семьи. Кроме одного божества, никто другой из всех восьми миллионов богов не способен исполнить это желание.
— Как…
Девочку объяло отчаяние, от которого ей хотелось упасть на колени. «Значит, я обречена вечно быть „желтой травой“?» — подумала она.
И тогда голос зашептал ей:
— Однако, существует иной путь.
— Э?..
— Выреверни себя наизнанку.
— На…изнанку?
— Именно так. Твоё желание невыполнимо, потому что ты из семьи Татимори. Но раз твоё желание невыполнимо потому, что ты — Татимори Кая, перестань быть Татимори Каей.
— Перестать… быть собой?
— Веди себя словно другой человек. Поступай так, как не поступаешь обычно. Выреверни Татимори Каю наизнанку.
Девочка притихла.
— Тебе нужны поступать именно так, как ты не хочешь поступать. Ты должна делать именно то, что всей душой ненавидишь делать. Только тогда между тобой и «Татимори Каей» возникнет разрыв. В этом будет великое противоречие. Все люди полны противоречий, но ты сделаешь это противоречие ещё больше. Ты будешь собой, но в то же время и нет. Ты будешь Татимори Каей, но в то же время и перестанешь ей быть. Тогда ты сумеешь пройти через этот разрыв и исполнить желание. Возможно сумеешь.
Девочка продолжала внимать голосу.
— Итак, что скажешь? Ты справишься?
— Если я это сделаю… Вы исполните… моё желание?
— Приложу к тому все свои силы.
Стряхнув с себя отчаяние, девочка твёрдо встала на ноги.
— Я справлюсь. Я перестану быть Татимори Каей.
А затем та, кто была Татимори Каей, прокричала последнее желание Татимори Каи:
— Я хочу стать семьёй с братиком!..
Как и говорил бог, девочка была слишком уж чистой…
А он смеялся. Тихо, едва-едва слышно.
Та, кто была Татимори Каей не услышала, как бог смеётся.
— Тогда вынеси меня из этой гостиницы, о моя жрица!
***Однако…
Кая не знала, зачем морского бога надо было вынести из храма Куми.
Она просто, ни о чём не задумываясь, повиновалась тому, кто обещал исполнить её желание.
— Мы с морским богом договорились о сроке в семь лет… Он сказал, что если я смогу семь лет выворачивать себя наизнанку, возникнет разрыв…
Семь лет… Это как раз то время, которое нужно богу для того, чтобы отбросить божественность.
— Но моё испытание не закончилось… семь лет прошли, но оно не кончилось… а в городе почему-то… начались странности… На самом деле… на самом деле, я хотела встретить тебя самой яркой улыбкой. Ты ведь приехал к нам в такую даль, братик. Я больше не знаю, что мне надо делать…
Но она всё равно продолжила вести себя как «Не Татимори Кая»?
Потому что верила, что её желание когда-нибудь исполнится?
— Бра… тик… — повторила Кая.
Она вновь повторила это слово.
— Значит… ты всё это время хотела отблагодарить меня? — спросил я.
Мой голос тоже дрожал.
Но Кая быстро помотала головой.
— Никакая это не благодарность, — возразила она. — Никакая… это не благодарность. Это было моё желание.
Она словно бы говорила: «Это всего лишь моя прихоть».
Однако сама предпосылка её желания казалась мне странной, и я выразил поднявшиеся во мне чувства словами:
— Но я же ничего не делал.
В ответ Кая снова помотала головой.
— Это не так, — она мотала головой очень-очень сильно, — ты был с нами… Ты встал «между» нами.
Между «Жёлтой» и «Травой».
И всего лишь за это она была мне так благодарна.
— Я хотела… чтобы ты стал мне настоящим братиком, — попросила она даже не слёзами, не успевшими скопиться на глазах, а просто мышцами щёк.
Сейчас передо мной, несомненно, была Кая.
Самая настоящая, обнажившая всю свою душу Татимори Кая.
— Но… всё это тщетно, да? Значит…
Она была в отчаянии.
— Значит, мне и правда нельзя питать никаких надежд!..
Она рухнула на колени и задрожала всем телом.
Итико недавно сказала: «Кая-сан осталась точно такой же, какой была в прошлом».
Она была совершенно права. А я полностью заблуждался.
Итико сумела это понять, потому что Кая поступала так же, как и она в прошлом.
Итико, фанатично верная пути жрицы Итико…
Она всегда хранила сказанные мной в детстве слова и сама не заметила, как свернула с правильного пути.
— Так вот оно как?..
В детстве я прочитал некую басню…
С неё началась история…
Поэтому я обязан быть «Татимори Рином».
— Ничего не тщетно, — решительно сказал я. — «Братик» как-нибудь всё исправит.
А ещё… была одна девочка, которую спасло то, что я был «Татимори Рином».
— Кая. Где тот, из-за кого ты плачешь?
В руках у неё не было аквариума с золотой рыбкой.
С того случая в гроте она всё время носила его с собой, куда бы ни шла. Именно он делал её «жрицей».
— Куда делся «Ватацуку-но Микото»?
«Он» находился на вершине облаков.
Невесть когда окутавшие весь город облака поменяли форму.
Они будто закручивались в воронку, будто наслаивались друг на друга, будто возводили стену замка. Нечто, возвышавшееся над городом, можно было назвать только одним словом — «Царство».
А на его вершине стоял насмешник. Предавшийся радости насмешник, чей живот содрогался от хохота, а рот скривился в ухмылке.
Он стоял в самом центре воронки облаков, словно властелин облачного царства.
Это был дракон.
Будто бы демонстрируя его абсолютную власть и словно показывая, что никакое маленькое сиденье не удовлетворит его запросов, огромное вытянутое тело дракона прорывало облака, превращая всё облачное царство в единый трон, на котором он восседал.
Он был невероятно гигантским.
Кто мог бы воспротивиться ему и не назвать его драконом, когда от одного лишь его присутствия любого бросало в дрожь.
Но хоть это и был дракон, он слишком походил на зверя.
Бесчисленные шрамы, покрывающие его тело, со всей наглядностью свидетельствовали, скорее, не об опыте воина, а о ярости беспрестанных жестоких боёв за еду. Кроме того, хоть этот зверь и выглядел как дракон, но распухшие, надувшиеся крылья на его спине были изорваны и испещрены дырами, в них не было и следа красоты, какой, по рассказам, обладают те легендарные существа.
В его грозном облике открыто проявлялась ненасытная жадность, которая казалась способной превратить даже самую богатую на урожай землю в бесплодную пустыню.
Этому безобразному дракону больше бы подошло название «яростный дикий зверь».
Его прежняя крошечная форма, которая умещалась в носимом жрицей аквариуме, бесследно пропала, словно была лишь сном.
— Ты наконец-то перестал сохранять даже свой божественный облик, Кю!
Анемой, сощурившись, посмотрела наверх.
— Тот облик, который ты видел, шеночек, он принял уже после того, как стал богом. Став богом этой страны, он понемногу менялся вместе с эпохами, поэтому его божественный облик отличается от изначального.
Логично. Если Ватацуку-но Микото стал морским богом вместе с появлением морей, он не мог с самого начала принять облик золотой рыбки… Потому что золотые рыбки — декоративный вид рыб, выведенный людьми в ходе истории.
Итико не раз говорила мне, что синтоизм меняется, чтобы соответствовать эпохе. Потому как это учение, сосуществующее с людьми.
— А то, что ты видишь сейчас… это изначальная форма Кю. Прежде, чем стать богом, он выглядел именно так, — сказала Анемой, и вдруг наши с ней глаза оказались на одном уровне.
Её тело поднялось в воздух.
— Чему ты удивляешься? — заметив моё изумление, проговорила она. — Я ведь божество воды, которое плывёт по небу.
Я по-прежнему не мог обронить и слова, а она в это время добавила:
— Жди меня здесь, Щеночек. Я пойду поговорю с ним.
С этими словами она быстро унеслась к вершине тех облаков, словно плывя по воздуху.
— Анемой… — оставшись в одиночестве, тихо пробормотал я… точно так же, как и время от времени в прошлом, глядя на небо. — Пусть даже «ждать» мне сказала ты… я не могу послушаться.
Кая…
Она провела столько дней…
Она вытерпела столько долгий срок ради того, чтобы стать семьёй с «братом».
С «братиком».
«Стать семьёй с братиком».
— Я… должен…
И кое-кто…
Кое-кто…
Воспользовался её нежными чувствами!
— Как её брат я должен кое-что сделать!
Пусть даже этот кое-кто бог — мне плевать.
— Из-за него моя сестра плачет!
***В этот миг на вершине облачного царства два божества встали напротив друг друга.
— Кю, — первым заговорило божество воды.
Морской бог… нет, «то», что некогда было морским богом, сохраняло молчание.
— Отвечай, Кю!
— Прошу более не звать меня этим именем, о великая моя госпожа.
— Что ты сказал?!
— Я отбросил божественность. Я уже никто. Никто и ничто.
Казалось, будто запечатанный бог пробудился от долгого сна.
Неподвижное, словно застывшее в камне, гигантское тело наконец-то сдвинулось с места.
На вершине облаков находилась «сущность», достойная даже того, чтобы её называли «тираном»… Он был подобен древнему богу, чей сон обещал миру спокойствие, но глаза которого наконец-то открылись.
— Именно так, — подтвердила Анемой, всей кожей ощущая исходящее от тирана давление. — Это и есть ты. Кю — яростный морской бог.
Её слова прозвучали так, словно она с теплотой вспоминала прошлое.
— Ты — воплощения разрушения. Великий зверь, что пожирает всё на своём пути.
— Во мне не было ничего кроме буйства. Я умел только реветь, разрушать и пожирать. Но с тех пор, как я был очищен вами, я принял на себя запрет являть это тело. Именно это тело, каждый взмах лапы которого, каждый шаг по земле которого причиняет вред.
— Но судя по легендам, передающимся из поколения в поколения в храме Куми, ты время от времени показывал его людям.
— Увы, я не мог сохранить верность запрету, когда видел людей, что загрязняют это красивое море… которые доверили мне вы, о великая моя госпожа.
— Значит, ты хотел защищать море?
— Да. Всем сердцем.
— Значит, ты принял это море как дом?
— Да. Всем сердцем.
— Тогда почему ты явил этот облик сейчас?
— Потому что… всё кончено.
— Что кончено? И что после этого началось?
— Моя цель достигнута.
— Что это за цель такая?
— Освободиться от имени…
От этих слов между бровей Анемой пролегли морщины.
Её крайне редко меняющееся лицо очевидно переменилось.
— Я отказался от божественности и освободился от «имени». Я более не «Ватацуку-но Микото»… И потому, я более не связан ролью бога.
— Быть богом не значит быть связанным.
— Быть богом некой земли означает невозможность покинуть её.
И вновь лицо Анемой напряглось.
— Вот что значит быть богом. Вот что значит носить имя бога. И это неизменная истина. В моё случае, она означает невозможно покинуть это море.
— Это не…
— Я более не морской бог, не надзирающий за морями… я свободен.
— Свободен?!
— Да. Ничто более не связывает меня.
— Тогда… я задам тебе вопрос, заполучивший свободу зверь. К чему ты стремишься теперь, когда твои ноги могут идти туда, куда ты пожелаешь?
Зверь притих.
— Не может быть. Неужели ты!..
В голосе водяного божества слышалось возбуждение. Изумление. Беспокойство…
Но более всего — гнев.
— Хочешь сказать, что ты тоже пытаешься осуществить то дело? Значит, ты тоже отбросил божественность ради него? Точно так же, как и та «компания»?!
Это не был вопрос, но и не что-то настолько простое, как мелкий упрёк… А самое настоящее осуждение.
— Значит… Ты собирал «исток неба и земли», чтобы создать «новую Японию»?!
Этот замысел происходил от идеи «бросить людей».
В этой стране пустили корни восемь миллионов богов… Как среди народившихся и распространившихся по земле людей появляются разные идеи, так и среди богов существовала «иная точка зрения».
И это были не расхождения в способах, какими боги стремились к одной цели, не разные пути, какими боги хотели попасть в одно место, а «иные точка зрения» на саму свою сущность.
Иными словами, это было «сомнение в сущности богов».
Одним из ответов в конце этого пути стал «отказ от божественности».
Кто знает, когда возникли первые признаки…
Один бог, второй, третий… Число присоединившихся к их делу росло, и вскоре из них образовалась группа, все члены которой хором пели одни и те же фразы:
«Нынешние люди бросили богов».
И потому…
«Мы создадим новую Японию»…
— Значит, ты тоже… — бросила Анемой.
Её лицо исказило мучение.
— Значит, ты тоже отбросил божественность… Даже ты… По такой причине…
— Ровно в то же время, как я отбросил божественность, вы оказались на этой земле. А затем вы начали исполнять «Выпускной». Тогда я заключил пари сам с собой.
Каким был исход этого пари? Всё происходящее сейчас говорило о результате.
— Теперь я наконец исполню своё желание, которое не мог исполнить, покуда был привязан к этой земле.
— Что это за желание?!
Дракон промолчал.
— Почему ты не можешь ответить мне? Значит, ты даже не можешь назвать то желание, ради которого отбросил божественность?!
— Да…
— Что это за желание такое, о котором нельзя громко заявить во всеуслышанье?!
— Я не посмею его назвать.
Чувства взбурлили. Анемой переполнилась сотрясающим всё её тело гне… нет, это был не гнев.
А просто… отчаяние.
Наверное, поэтому она и прокричала:
— Я никогда не откажусь от божественности! Это и есть обещание, которое я дала людям!
— Но… именно поэтому вы стали «Мидзу-ха» — «Бегущей водой»…
— И что с того?
— «Мидзухакасии-но Микото»… верно? Когда я знал вас, вы не носили такого имени. Вы были неизмеримо великой, а превратились в собаку на побегушках у людей.
— Собаку?!
— Вы бросили достойную вашего величия обитель и просто сбиваясь с ног носитесь с места на место, то на запад, то на восток, чтобы ответить на чьи-то мольбы. Это ли облик великого божества воды? Сейчас мне больно смотреть на вас.
— Вот такой ответ выбрала я.
— «Бегущая вода»… верно? Значит, оковы имени «Мидзухакасии-но Микото» и есть ваше желание?
— Это не оковы. Это узы богов и людей.
Настала тишина.
— Кю…
— Довольно. Я попрошу вас уснуть… А когда вы проснётесь, всё будет кончено.
***В небе проступил гигантский силуэт.
А затем он столкнулся с парящий рядом маленькой фигуркой.
— Анемой…
Она сражается. Анемой сражается.
«Но именно сейчас, именно в такое время я вообще ни на что не способен», — изумился я своей беспомощности.
В погоне за ней, «плывущей по небу», я прибежал в город, но быстро умножившиеся в числе облака преградили мне путь, и потому мне оставалось только смотреть вверх на небо.
Чувство беспомощности постепенно превращалось в разочарование самим собой.
Неужели нет ничего, что я мог бы сделать?
Просто смотреть и ждать, чем всё кончится, — невыносимо.
Анемой сражается.
А моя младшая сестра долгие годы сражалась ради «брата».
«Что же мне ещё делать, если не сражаться?!..» — с ненавистью обругал я сам себя.
«Надо растолкать эти облака. Надо что-нибудь сделать. Хоть что-нибудь» — сжали меня тиски отчаяния и беспомощности.
Надо лишь как-нибудь избавиться от облаков…
И тут у меня в голове пронеслась мысль.
Вот оно!
Облака! Это всё ещё облака.
«Выпускной» провалился, но морская вода ещё не обратилась полностью в «исток неба и земли».
Это всё ещё «облака».
Значит… «Выпускной» ещё не кончился!
— Но тогда…
Я всё-таки могу кое-что сделать.
Всё ещё осталось дело, которое мне по силам.
Даже Итико оно далось с трудом, но я, скорее всего, справлюсь.
Анемой ведь сказала, что во мне есть «сила воды»!
Но, чтобы исполнить этот, план мне надо вернуться к храму Куми.
Рой облаков преграждал мне путь.
Они были подобным смелым воинам, наставившим на меня копья, чтобы не я не сбежал из облачного царства.
Каждый из этих воинов, число которых росло с каждым мгновением, был слаб, но они давили меня количеством, не давая продвинуться вперёд. Их мягкое давление не позволяло мне вырваться наружу.
— Чёрт побери!.. Прочь с дороги!.. Да сдвиньтесь же вы!
Но даже сейчас, пока я старался прорваться сквозь их строй, число облаков продолжало расти.
Мне нужно больше силы.
Если бы у меня было больше силы, я раскидал бы этих бойцов…
— А как насчёт заменить недостаток силы друзьями?!
Я был слишком сосредоточен на своём плане, и потому не заметил приближающийся сзади звук.
Казалось, это было чудовище.
Будто презирая роящихся воинов, одно-единственное высокомерное чудовище вторглось во враждебное царство.
И рулил им… мой одноклассник.
— В-ваше… Величество?..
В этом величественном облике, будто подпираемом непоколебимой, не допускавшей и малейших сомнений верой, он был подобен храброму рыцарю, что одолел яростное чудовище, поставил его на колени и, в конце концов, превратил его в верного вассала.
Природа одарила его крепким телом, словно бы он был хранителем жизни, которому небеса благоволили больше, чем любому другому смертному…но в то же время все его черты были изящными, как у молодого аристократа.
Этого блистательного парня с величественным обликом мы звали «Ваше Величество».
— Как… ты здесь оказался?
— Просто совпадение. Чтобы расширить свой кругозор, я воспользовался длинными выходными и отправился в странствие по сопредельным государствам, но и представить себе не мог, что встречу здесь тебя.
Этот парень звал себя королём.
И, наверное, благодаря этой дерзости, он ни секунды не колебался, даже попав в ситуацию, где со всех сторон надвигалось нечто необъяснимое.
— Ну что, скажи, куда ты хочешь, чтобы я тебя подбросил на этот раз?
Даже в такой обстановке он мог говорить спокойно, с торжественностью и величием. Я запрыгнул на мотоцикл позади него.
— Ваше Величество, кто ты вообще такой?
— Я — король.
— Ах вот оно как…
— А ещё я твой друг.
Ни одно из моих сомнений не было развеяно, но я чувствовал, что такого ответа мне более чем достаточно.
Должно быть, тории всегда наблюдало за городом.
Должно быть, доверив себя величественному морю, оно наблюдало за изменениями живущего рядом с морем города.
Люди рождались, росли, вступали в браки, старели, а оно всегда стояло здесь.
Должно быть, таким образом оно присматривало за городом.
Кто знает, что оно думает о происходящем сейчас?
— Пожалуйста, одолжи мне силу, — приложив руку к поверхности дерева, обратился я к тории.
В самом начале «Выпускного» для сбора разбросанных по городу облаков Анемой выдала нам одноразовые палочки.
Я задумался о том, какой в этом заключён смысл.
Вряд ли нам нужны были именно одноразовые палочки.
Анемой просто сравнила само наматывание облаков на палочку и получаемую в результате вещь со сладкой ватой, вот и всё.
Тогда, может быть, вся суть заключалась в «дереве»?
Потому что «дерево» — это такая сущность, которая живёт и растёт благодаря воде.
А ещё, судя по тому, что Анемой просто взяла одноразовые палочки в гостинице, для ритуала не нужно особенное дерево. Достаточно любого дерева.
— Но ты… ты «особенное».
Оно присматривало за этим городом.
Долгие-долгие годы, всю свою жизнь, оно провело вместе с городом.
— Сейчас божество из твоего храма угрожает городу.
Храм — это место, которое выражает связь между божеством и людьми.
Люди приходят туда помолиться, потому что там есть бог.
Даже если властелин храма, которому они поклоняются, уже перестал быть богом.
Даже если властелин храма замыслил что-то зловещее.
Потому что храм служит местом встречи с богом лишь в начале своего пути.
Потому что рано или поздно храм становится частью земли, где стоит.
Сейчас этот храм — храм Куми города Сэнмай. Это тории — тории Сэнмай.
— Прошу, одолжи мне твою силу.
Поэтому я хочу положиться на это дерево.
Ради того, чтобы сразиться с захватившим город роем облаков, я прошу его о помощи…
«Хорошо».
Мне показалось, что я расслышал голос.
***— Вот это и есть ваша сила?..
Две фигуры застыли в небе друг напротив друга.
Одна повелевала водой, а вторая отказалась быть водой…
Тот, кто сбросил с себя ответственность, был проворнее той, кто несла на себе ответственность, и, наверное, потому был яростнее.
Здесь, в небесах, не было земли, но всё равно описать состояние второй фигуры можно было лишь словами «упала лицом в сырую землю».
— Вот эта малость… и есть ваша нынешняя сила?!
Разница в силе была очевидна любому.
Это посмешище было подобно сражению царя зверей с мелким животным, которое умело выживать лишь убегая от хищников.
Наверное, именно поэтому…
Царь изумлялся…. Нет, негодовал.
— Что это такое?! Что за жалкое зрелище?! Та, кто когда-то могла раздавить меня кончиком пальца… год за годом бегала с места на место ради людей… каждый раз тратила силы… а в итоге — приняла настолько жалкий вид?! Если сейчас предо мной не собака на побегушках у людей, то кто же? — с отвращением в голосе возмущался царь, прежде бывший частью семьи водяного божества, а потом горько вздыхал: — Того великого божества воды, одна искра в глазах которого вселяла нестерпимый ужас, больше нет.
— Ничего подобного.
— Ни разу в своей долгой жизни я не слышал о том, чтобы вы потерпели поражение.
— Дело не в том, что я не желаю смириться с поражением. Действительно, та сила, о которой ты говоришь, иссякла… но путешествуя из города в город, встречаясь со множеством разных людей, я обрела силу, которой у меня прежде не было.
— Хватит… Прошу, не произносите больше ни слова.
В следующую же секунду раздался шорох крыльев.
Когда подул ураганный ветер и божество воды осознало, что это был взмах крыльев дракона… Воздух заполнило множество перьев.
Летающие перья, стаей запорхавшие вокруг Анемой, были мягкими как пух и настолько лёгкими, что их унесло бы любое дуновение ветерка, но затем они во мгновение ока обратились в крепкую тюрьму и схватили её.
— Ч-что?! — удивлённо воскликнула Анемой, поскольку в тот же момент, как перья заключили её в тюрьму, на неё напала страшная сонливость.
Это было не что иное, как неодолимый приказ замереть, который можно было даже называть «волей тирана».
В отличие от людей, боги не живут в соседстве со смертью.
Именно поэтому в битвах между богами крайне важно каким-то образом сковать движения врага. И дракон это знал.
Анемой была поймана в небе перьями, которые символизировали взмах драконьих крыльев.
Хотя наложенные на неё ограничения были временными, они были подобны «запечатыванию».
— Думаю, эти перья идут вам… идут вам теперь, когда вы оказались связаны людьми, и начали плыть по небу.
Хотя слова дракона несомненно были насмешкой, он произнёс их слишком грустным для насмешки голосом.
— Ныне вы не способны отразить даже один-единственный взмах моих крыльев…
Его чувства чем-то отличались от разочарования.
Однако времени погружаться в них у дракона не было.
Потому что в небе произошли изменения, порождённые не им.
— Что?.. Что случилось?!
Какие-то неясные изменения, способные вызывать беспокойство даже у гигантского зверя.
Более того, очень крупные изменения.
Внизу простиралось подвластное зверю облачное царство.
Оно должно было быть плотным и густым, словно вышедшие на парад бесчисленные ряды воинов, но сейчас их боевые порядки были нарушены.
По облакам пробежала похожая на волну рябь… Вскоре, одна за одной эти волны стали наслаиваться друг на друга.
В одно мгновение облака закрутились в громадной воронке.
— Это… что…
Даже царь затаил дыхание… Пред ним предстал один гигантский комок сладкой ваты.
Множившиеся, ширившиеся, слипавшиеся облака стали единым целым. А это целое наслоилось на некое дерево, и вместе они стали единым гигантским комком сладкой ваты.
Деревом, что собрало на себя всё обратившееся в сладкую вату облачное царство, стало тории.
А рядом с тории стоял некий парень.
Парень по имени Татимори Рин.
— Не… немыслимо.
Зверь содрогнулся.
Даже отбросивший божественность гигантский зверь содрогнулся пред видом сотворённого человеческой рукой.
***Царство обрушилось.
Царство, под флагом которого маршировали крепкие воины и которое возвысилось над всеми великими силами мира, сейчас поменяло свой вид.
Царства не стало, а на его месте протянулась ведущая в небеса лестница.
Казалось, это была лестница, что ведёт в храм божества.
Это было не что иное, как храм, в котором обитало поселившееся в небе божество. Не что иное, как необъятное святилище, где поклонялись властительному богу.
Однако на вершине этой лестницы не было бога.
Там обосновался лишь «некто, отбросивший божественность».
И потому это был храм без божества.
Хотя каждый преклонял здесь колени, опускал голову и молился богу, тут не было бога, который принял бы эти молитвы.
Насколько бы изящным ни был вид, какой бы изысканной ни была архитектура, каким бы роскошным ни было убранство… Во дворце «без божества» обитала лишь пустота.
Однако…
С вершины лестницы исходила угроза, от которой волосы на всём теле вставали дыбом.
Свивший там гнездо «тот, кто отбросил божественность», несомненно, был настоящим.
От одного взгляда в его гигантские глаза было достаточно, чтобы сойти с ума…
Но я… встретил его взгляд.
— Что ты собираешься сделать? — спросил Его Величество, чувствуя моё состояние.
— Из-за него моя младшая сестра плакала.
Поэтому…
— Я его поколочу.
— Меньшего от своего друга я и не ждал, — проговорил Его Величество и проводил меня гордым взглядом.
Лестница была очень-очень длинной.
Тянущаяся в небеса лестница, шаги по которой не вызывают отзвука… Однако я поднимался по ней не для встречи с богом.
Там меня ждал некто, отбросивший само звание «бога», словно это был мусор.
И как только я это осознал…
Хотя моё возбуждение и достигло пика, что-то подавляло мои чувства. Само присутствие зверя, огромные лапы которого будто бы грозили раздавить меня, а морду которого я даже не мог полностью разглядеть, вызывало у меня дрожь в ногах.
Я шаг за шагом поднимался по лестнице, и с каждой ступенькой это ощущение становилось всё нестерпимее.
Однако я каждый раз крепко стискивал зубы, и каким-то чудом делал ещё шаг.
Мои почти что раздавленные чувства спасало загадочное идущее из-под ног ощущение.
Оно было мягким и успокаивающим.
Я и сам осознавал, насколько удивительна мысль о том, что облака, ещё недавно преграждавшие мне путь, исцеляют меня.
Внизу простирался Сэнмай…
Облака были упругими, и потому могли перегораживать путь, но не настолько густыми, чтобы мешать людям дышать. Можно сказать, они были похожи на слоистые волокна, каждое из которых обладало огромной упругостью.
Вот поэтому когда сладкая вата заполнила собой город, жизням людей ничего не угрожало, но… переполох наверняка случился гигантский.
Когда «исток» возвращается в своё изначальное состояние, он захватывает всё вокруг себя. Таковы его свойства. Судя по всему, он не оказывает влияние на живых существ, но вот некоторые дороги и здания лежащего внизу города как-то странно искривились…
Вдруг я увидел нечто, от чего даже усомнился в собственных глазах..
Моё внимание привлекла девушка в красно-белом одеянии, лежавшая у края дороги.
— Ити… ко?..
Не может быть… Неужели с ней случилось то же, что и с Кацуми-нээ?..
Я даже не понял, как слетел с лестницы.
— Итико! Ты в порядке?
Я подбежал к лежащей Итико и поспешно приподнял её.
— У-у…
Похоже, у неё был обморок, но когда она увидела меня, на лице её мелькнуло облегчение.
Уф… повезло. Похоже, она не пострадала. Наверное, она попала в поток облаков, когда возвращалась к тории, потеряла равновесие и упала.
Уже через пару секунд передо мной была самая обычная Ходзуномия Итико.
Но в следующее мгновение, Ходзуномия Итико посмотрела на меня совсем не таким, как обычно взглядом.
— Ты что вообще делаешь?
— Э?
— У тебя ведь есть более важное дело. Сейчас не время беспокоиться обо мне, не так ли?
Слова Итико пронзили меня насквозь.
— Только ты можешь спасти чувства Каи-сан…
— Итико…
— Я… Я твой оракул! И я не хочу становиться оракулом-обузой!
Я не мог ничем ей ответить.
— Ты ведь… уже принял мои чувства, разве нет?
Да… Тем летом, мы приняли чувства друг друга.
— Прости.
— Не извиняйся…
Должны были принять, но…
Мы не знали, что нам делать, и струсили… Мы застряли на месте и не можем продвинуться вперёд.
— Тебе… не надо извиняться…
Воспоминания о том лете очень яркие.
Только воспоминания о том лете очень яркие.
Да, безо всяких сомнений, это очень важные воспоминания. Но…
Возможно, это лишь наши страхи.
Желание сохранить воспоминания такими чистыми, какие они есть сейчас.
Может быть, мы просто боимся перейти в следующее время года?
— Рин-кун, пожалуйста, покажи мне, что ты мой Рин-кун…
Время года сменилось на осень.
— Итико.
И потому…
Итико, сказавшей столь многое…
Покрасневшей настолько, что скрывать или притворяться стало невозможно…
Но при этом сохранявшей такое лицо, будто вот-вот расплачется…
Я ответил так, как должен был ответить:
— Не своди с меня глаз.
А всё остальное будет потом, когда я сделаю то, что должен сделать.
— Да.
Вперёд, Татимори Рин.
Надо разжечь в себе огонь ещё раз…
Благодаря Итико мои глаза открылись.
Она помогла мне осознать, что я очень сильно заблужался.
— Эй…
Я шаг за шагом поднимался вверх по ведущей к небесам лестнице.
— Не смотри на меня с высоты, сейчас же спускайся! — крикнул я находящему на далекой вершине существу. — Ты ведь уже не бог, верно? Раз так, у меня нет повода смотреть на тебя снизу вверх. А у тебя права смотреть на меня сверху вниз.
В ответ на моё оскорбление, оно лишь вздохнуло.
— Разве тебе не страшно?..
Одного лишь короткого вопроса было достаточно…
Одних этих слов хватало, чтобы я свернул с пути и упал на самые глубина ада…
Однако…
— Да, страшно. Ужас как страшно.
— Тогда почему ты желаешь встать напротив меня?
Я осознал.
Что поднимаюсь не для того, чтобы встретиться с богом или зверем, который был богом.
— Потому что я обрёл нечто очень важное… То, которое, казалось, отбросил. Нечто, которое, обычно, нельзя получить, сколько бы ты ни молился. Потому что кое-кто долгие-долгие годы, бережно хранил его.
— Ты о желании жрицы? Чтобы ты стал ей бра…
— Нет, — заявил я.
Глядя прямо в лицо существу на вершине небес я прямо заявил ему:
— Я обрёл «семью».
Поэтому я не прощу тебя.
Я не могу простить тебя.
— За то, что ты сделал с моей драгоценной младшей сестрой!
Тебя, растоптавшего её чувства, я простить не могу.
Я побежал.
Перешёл с шага на бег. Два шага стали одним. Три стали одним.
Я несся вперёд, подгоняемый гневом.
Чем ближе я становился к «тому, кто прежде был морским богом», тем яснее ощущал его гигантский размер.
С такого близкого расстояния, я даже не мог видеть его целиком. Если бы он из прихоти взмахнул лапой, это бы хватило чтобы превратить меня, как и любого другого человека в мелкое пятнышко.
Но я не останавливался.
Уже ничто не могло остановить меня.
Хотя неподалёку от его глаз лестница обрывалась… я не думая, добежал до края и прыгнул изо всех сил.
Раздался тихий хлопок.
Я ударил, по месту, которое должно было быть щекой.
А потом начал падать. Ну и ладно. Ты получил, что тебе причитается.
Ты же не думал, что человек может сделать что-то подобное, да?
Ты даже не обращал внимания на подобных рисовым зёрнышкам людей, да?
— Не смей смотреть на нас свысока, придурок!
Я справился, Кая.
Я падал.
Падал головой вниз.
Внизу, рядом с местом, куда я должен был упасть, я видел Каю.
Не стоит так беспокоиться, Кая.
Вон, посмотри на Итико. Видишь, она совершенно спокойна.
Всё в порядке.
Беспокоиться не о чем. Совсем-совсем не о чем.
Потому что в этом небе есть божество, которое плывёт по небу.
Вдруг кто-то схватил меня за руку, и я тут же почувствовал, что мягко парю в воздухе.
— Вот опять ты меня спасла.
— Помогать друзьям — естественно.
Этих слов нам было достаточно, чтобы понять друг друга.
Впрочем, я думаю, ты спасла бы меня, даже если бы я не был «другом».
— Видел, Кю?
Анемой крепко сжала мою руку и посмотрела вверх.
— Что бы ты там ни говорил, а я сбежала из-под твоей печати всего лишь благодаря желанию спасти друга. Из-под под абсолютной печати, подкреплённой всей разницей в силе. Ты понимаешь, что это значит? — сказала она. — А ещё… мог ли ты даже вообразить себе такое? Такое будущее, где весь захвативший город исток будет вот так собран в единое целое? — продолжила она. — Вот что такое люди.
Она выглядела очень гордой.
Она будто бы заявляла, что гордость людскими свершениями и есть её божественный облик.
Как только мы мягко опустились на землю, ко мне бросилась Кая.
— Бра… бра…
Добежав до меня, она совсем запыхалась.
— Бра… сводный брат.
Ох…
— Ты в порядке бра… сводный брат?
Лицо Каи оставалось мрачным.
И не только из-за беспокойства обо мне.
Её лицо ясно показывало, что её вот-вот раздавит ощущение того, что она виновата во всём случившемся.
Поэтому она и не знала что ей делать. Она не просто растерялась, а настолько потеряла себя, что совсем перестала понимать, куда ей теперь идти и что делать.
И всё же… она волновалась обо мне.
Этого мало.
Сделанного всё ещё мало.
Вот именно. Ни одна из проблема ещё не была решена.
Надо осмыслить тот груз, который она несёт на себе.
Не думаю, что её улыбка вернётся так просто.
— Слушай, Анемой…
— А?
— Можешь мне кое-что объяснить?
— Что?
— «Выпускной»… всё ещё продолжается?
От этих слов на лице Анемой почему-то проступила улыбка.
— Верно. Благодаря тому, что кто-то продолжил уже, казалось бы, провалившийся ритуал.
Затем она посмотрела на меня.
— Пожалуйста, расскажи мне, как закончить «Выпускной»? Теперь-то я могу гордо спрашивать тебя об этом и без понуканий от Итико, — также взглянув прямо ей в глаза, спросил я.
Однако Анемой почему-то замолчала.
— Анемой?
— Да, верно… Ты абсолютно прав. Ради сестры ты поднялся на ту вершину и ударил бога. Если этого всё ещё недостаточно, чтобы задать вопрос божеству, то на чьи же вопросы ему отвечать.
После этого Анемой как-то нехарактерно для себя то ли замялась, то засомневалась… Скорее всего, причина этой похоже на сомнения паузы…
Да… этот вопрос интересовал меня с самого начала.
— Анемой. «Выпускной» — это «ритуал обожествления бога», верно?
— Хм, ну да.
— Тогда, я хотел бы узнать, это ритуал по «обожествлению того, кто не является богом, как бога»? Или же ритуал по «возвращению прав божества тому, кто их потерял»?
Анемой промолчала.
— Ну и, какой ответ правильный?
— Молодец, Шеночек. Ты, как всегда, смотришь на вещи с другой точки зрения.
Вот об этом-то и речь. Меня всё время беспокоил вопрос: почему ритуал по обожествлению бога называется «Выпускной»?
Я считаю, что именно названия придают всему в мире смысл.
Точно так же, как и со «Смотринами».
Потому и в названии «Выпускной» обязательно должен быть какой-то смысл.
— Тебя и правда стало «легче понять», Щеночек.
— Ты уже об этом говорила. А я уже спрашивал: что это значит?
— Это значит, что ты повзрослел…
Я не смог до конца понять смысл этих слов.
— Правильный ответ — второй. «Выпускной» проводят для «того, кто прежде был богом».
— Тогда почему именно «Выпускной»? Если ритуал означает начало нового правления божества, то для него это не «выпуск», а «восстановление» или «возвращение», разве нет?
— Да это. Но всё же название «Выпускной» верное.
Вот этого я и не понимаю. Поэтому и хочу узнать ответ.
Я уверен, он как-то связан с сомнениями Анемой.
— Щеночек, как ты думаешь, почему некоторые боги отказываются от божественности?
— Ну… У всех есть обстоятельства…
— Вот именно, у них есть обстоятельства. И естественно, у каждого он свои. Но у них всех есть и нечто общее.
— Нечто общее?
— Некая причина, достаточная чтобы отбросить божественность. Такая причина, которую божество не может выпустить из головы.
— Ну… наверное, да.
Я снова не смог понять, о чём говорит Анемой.
Чтобы бросить однажды начатое дело, должна существовать соответствующая причина. Это очевидно. Тем более отбросить не что-нибудь, а «божественность»…
— Вот как? «Наверное, да»? Отказаться от всего, отбросить всё — далеко не всегда приятное решение.
— Ты хочешь сказать, что речь не о тех случаях, когда тебе «что-то перестало тебе нравится, и ты это выбросил»?..
— Именно так. Случаи, когда божество отказывается божественности «потому что ему перестало это нравится» — крайне редки. Большинство поступает так потому, что у них есть что-то от чего они не могут отказаться.
Случаи простого «выбрасывания» — крайне редки… Должно быть, гордость божества не позволяет так поступить.
И потому отбрасывание божественности вопреки гордости означает, что у божества есть нечто, от чего оно не может отказаться, даже заплатив такую цену.
— Если взять примеры из прошлого, то среди богов встречали и те, кто отбросили божественность, потому что питали сильные чувства к определённому человеку и решили жить с ним, и те, кто так много общался с людьми, что возлюбил их. А ещё…
Вдруг на лице Анемой отразилось изумление, и она молча застыла.
— «А ещё» что?.. Что случилось, Анемой?
— А… Вот… оно как?.. Вот значит… в чём дело?..
Она была изумлена, и в то же время казалось, что ей стало что-то понятно, но при этом она сомневается, можно ли верить в это понимание. Вот настолько много сложных, запутанных чувств отражалось на её лице.
Однако вскоре…
— Щеночек.
— А?
— Благодаря тебе я кое-что вспомнила. Спасибо.
Я даже растерялся.
Я услышали такие слова от той, кому я был безмерно благодарен и кому готов был сотни и тысячи раз повторять: «Благодаря Анемой я вспомнил».
— Щеночек. Чтобы провести «Выпускной» нужно сделать следующее… — объявила Анемой. — «Подсчитать» всё, что вызвано отказом от божественности, а затем «выпуститься» от того, за что цепляешься.
— Подсчитать… всё, что вызвано отказом от божественность?
— Именно так.
То есть, то, что случилось из-за отказа божества храма Куми Ватацуку-но Микото от божественности… так?
— А, ясно. Поэтому мы и собирали «исток» в городе.
Ватацуку-но Микото — морской бог. Из-за того, что он отбросил божественность, морская вода начала превращаться обратно в «исток».
Чтобы заново обожествить его, нужно подсчитать ущерб… Иначе говоря, взять ответственность. Именно поэтому мы и должны были собрать превратившуюся в «исток» воду и вернуть её к храму.
Тут всё сходится. Но…
— «Выпуститься от того, за что цепляешься»?.. Разве мы можем тут что-нибудь сделать. Это же его личная проблема.
— Верно.
— Верно?..
Несмотря на моё замечание, уверенность Анемой не дрогнула.
А, понятно…
Анемой… верит в морского бога.
Значит… она поблагодарила меня за напоминание о чём-то, что помогло ей поверить в него… так?
— Анемой, прости, но я в него поверить не могу.
— Само собой.
— Тогда я хочу сказать только одно.
— Что?
— Я уже поквитался с ним.
— Верно. На этом и закончился «подсчёт».
— Но это была только моя часть «подсчёта». Если ему нужно рассчитаться за всё, что он натворил, то моя часть лишь одна из многих. Он предал чувства жителей города, которые верили в него. Отбросив божественность, он растоптал их.
— Именно так. Пока «подсчёт» не окончен, завершить «Выпускной» нельзя, — подтвердила Анемой и сразу добавила: — Но, похоже, на этот счёт волноваться не стоит.
Она смотрела на ставшее основой для сладкой ваты тории… и возвышающийся за ним храм Куми.
Там единой цепью стояли люди.
Все они сложили руки в молитве.
— Это же…
Нет… это была не молитва, а нечто намного более тёплое.
Они не цеплялись за божество, моля его защитить их город от неслыханной угрозы.
Они собрались у храма потому, что бог, которому они поклоняются, явил себя.
Это была не молитва, а благодарность.
Они возносили благодарность божеству-хранителю, которое год за годом вплоть до сегодняшнего дня защищало город… защищало море.
— Похоже, храм Куми вот настолько глубоко пустил корни в сердцах жителей.
Даже притом, что все они видели, в каком состоянии оказался город.
Даже увидев тот яростный облик божества, они почувствовали не страх, а благоговейный трепет.
— И там обитает бог, в которого они верят…
С первого же взгляда было очевидно, как глубоко укоренился морской бог в сердцах жителей.
— Тогда осталась только…
— Да.
Мы посмотрели на Каю.
— Кая… сможешь ли ты простить его?
Кая замялась.
Нет, наверное, она вообще не могла ответить… Потому что сейчас даже она сама не понимала, что творится у неё в сердце.
Она поверила, что её желание будет исполнено.
Но тот, кому она верила, воспользовался её чувствами.
Её испытание тянулось слишком долгий срок. Хоть она и понимала, что ей воспользовались, но не могла ни вернуться назад, ни двинуться вперёд, и застыла на месте.
Поэтому у Каи, конечно же, не нашлось слов для ответа.
Похоже, Анемой не смогла оставить это без внимания, и потому заговорила:
— Щеночек. Ты, естественно не можешь поверить в Кю. Но я верю… Я вспомнила достаточно, чтобы верить.
— Да.
— Поэтому, хоть это и ваша личная проблема, проблема между братом и сестрой, но позволь мне кое-что сказать.
— Что?
— Почему ты спрашиваешь сестру о том, «может ли она простить Кю?» Я понимаю, твоё желание вернуть город в прежнее состояние ради неё. Но разве её проблема состоит в этом?
— Э?
— Щеночек. Ты кое в чём заблуждаешься.
В прошлом она уже говорила мне, что я «очень люблю заблуждаться», но и сейчас я услышал очень похожие слова.
— Ты как-то говорил, что я посещаю множество городов множество раз, но я почти никогда не захожу в один и тот же город, пока не сменится поколения.
— Чего это ты вдруг об этом заговорила?.. — вынужденно спросил я, поскольку не понял, что означает внезапное замечание Анемой.
Но она не обратила на меня внимания и продолжила говорить:
— Потому что те, кто прошли через «Смотрины» затем проводят их для тех, кто не знает о «Смотринах».
Я не смог придумать, чем можно было бы ей ответить.
— Ты помнишь те летние «Смотрины»?
— Е… естественно! Разве можно их забыть?!
— Тогда я задам тебе вопрос, Татимори Рин, мой дорогой друг… — Анемой пристально вгляделась мне в лицо и спросила: — Скажи, Солнце, что ты намерен делать?
А-а-ах. Тело бросило в жар.
Дни, что я провёл с Анемой, подобны дровам.
Каждый из этих дней имеет свой вес, и они ложатся друг на друга.
А слова Анемой подобны огню.
Они подожгли стопку дров, сложенную из проведённых дней.
Они вспыхнули, и поэтому мне жарко!..
Я и правда заблуждался.
Я думал, что Кая просто избалована Кацуми-нээ. Даже осуждал её за то, что она надменно восседает на престоле жрицы.
Но я ошибался.
Всё это время она была связана существованием брата по имени «Рин».
Именно поэтому они не могла продвинуться вперёд.
Потому что она должна выпуститься от «Брата по имени Рин».
И для этого надо…
— Мы так и не стали до конца братом и сестрой.
Вот в этом-то и было дело. Я — брат Каи, и потому потерял самообладание, но это был только мой гнев, ничей больше. Кая не желала никакой расплаты.
Она желала, чтобы мы с ней стали настоящим братом и сестрой.
Поэтому я, прошедший «Смотрины» должен сделать только одно.
Это не напоминание Кае о тех драгоценностях, которые она забыла…
То единственное дело, которое я, прошедший «Смотрины» и вспомнивший важные вещи, должен сделать.
Не движение вперёд, которое возможно потому, что я всё вспомнил.
В этот раз я не должен проиграть прошлому.
— Выпускной аттестат!
Кая вскинула голову, изумлённая моим внезапным криком.
— Ты дала мне приют, который зовётся семьёй. Ты, отец, Кацуми-нээ понемногу дали его мне. Если бы любой из вас пропал, я бы не был Рином из семьи Татимори.
— Э?..
— И потому здесь и сейчас я даю тебе выпускной аттестат от «Жёлтого круга травы».
Тебе больше не надо пересиливать себя. Не надо быть связанной прошлым. Связь брата и сестры вовсе не в этом.
— Как старший брат младшей сестре.
Вот, о чём я должен сказать тебе, Кая.
Это моя благодарность за всё, что ты сделала ради меня.
— У-а… а-а-а
И тогда… Кая закрыла лицо руками и расплакалась.
— У-а-а-а-… а-а-а-а-а.
— Кая.
— У-а-а… Да…. Да!
— Ты принимаешь выпускной аттестат?
Я протянул ей пустую ладонь.
Однако там лежал выпускной аттестат, который могли видеть только мы.
— …Да!
Очень вежливым… Очень-очень аккуратным движения Кая приняла аттестат о выпуске…
— Спасибо.
Те слова, которые раньше я произнести не мог…
Брат и сестра произнесли ровно в одно и то же мгновение,
— Ну что, морской бог. Давай закончим «Выпускной».
Когда я, натянуто улыбаясь, обернулся к «морскому богу», он начал изменяться.
Вспыхнул свет.
Пожалуй, эти слова точнее всего описывали происходящее у меня на глазах.
Извивающееся, будто в мучениях, тело дракона засияло и начало становится прозрачным, словно набранная в ладони вода.
Это было не что иное, как рассвет на над морем. Это зрелище было подобно морской глади, сияющей в лучах утреннего солнца.
Это был миг, как «некто не являющейся богом», становился богом… В буквальном смысле рождение «морского бога».
Но вдруг, в следующую же секунду…
Дракон вытянул гигантскую лапу и схватил Анемой.
— Анемой!
Анемой сизо всех сил старалась вырваться, но лапа уже почти ставшего богом дракона крепко держала её.
— Кю! Что ты… творишь?!
— Я слышал, что количественно священных сил ограничено и неизменно. Иначе говоря, когда число богов растёт, присущая каждому из них «божественность» ослабевает… И потому предельное число богов в этой стране составляет восемь миллионов. В этом состоит истина религии, разделённой между множеством богов. Возвращение мне божественности означает возникновение нового бога, и потому всеобщая божественность будет разделена ещё раз и ослабнет.
— И что… ты хочешь этим сказать?
— Но я ведь могу забрать всю свою долю у вас одной.
— Ч… что?
— Я стяну вас с божественного престола.
— Чего?!
Последний громкий возглас изумления принадлежал мне.
Что… что он сейчас сказал?!
Он отнимет у Анемой божественность?!
— Не смей этого делать! — вскричал я, ещё даже не осознав весь смысл этих слов.
Однако для него мой голос значил для него не больше, чем свист ветра.
Он продолжал своё дело, не обращая на меня никакого внимания.
— Я стану божеством воды и заменю вас. А вы станете той, «кто когда-то была богом».
Послышался неприятный шум. Сдерживая порыв изо всех сил заткнуть уши, я вновь бросился вверх по лестнице из сладкой ваты.
Как же меня это раздражает.
Страшно раздражает…. Я же сказал тебе, не смей трогать моего бога!
— Ты правда считаешь, что это возможно?
Сейчас из-за ударившей в голову крови голос Анемой казался мне очень далёким.
— Именно по моей воле вы не смогли пройти в следующий город. Потому вы не можете утверждать, что и мой нынешний замысел неосуществим… Я вновь стану богом, отняв божественность у вас.
— «По моей воле»?.. Значит, это из-за тебя я не могла пройти дальше?!
— Нам более не о чем говорить.
Я снова поднял голову вверх, когда по небу эхом прокатился крик Анемой.
Что ты себе позволяешь?! Как ты посмел?!
Ты растоптал невинные чувства Каи…
Ты предал искреннюю веру жителей города…
Но Анемой всё равно верила в тебя!
— Отпусти Анемой!
Сейчас я просил того же, что и тем летом.
«Вода! Пожалуйста, помоги мне!»
Но это была, скорее, не просьба… а вера.
Люди почитают богов, поэтому боги в ответ на их веру спасают людей. Боги спасают попавших в беду людей, и потому люди почитают богов.
Отношения богов и людей — это связь одной совести с другой совестью. Это самое естественное общение.
Вода атаковала…
Вода, витающая в атмосфере. Вода, текущая в ручьях. Вода, идущая по искусственным каналам и трубам… И наконец, ставшая сладкой ватой морская вода приморского города…
Множество разных вод одновременно атаковали того, кто покинул храм, отверг божественность и даже пытался вырвать святость из другого божества.
Насколько же ироничной была эта сцена.
Бывший морской бог… «тот, кто вновь становился морским богом»… был поглощён водой.
Вода поглотила не всё вокруг, как обычное цунами… а только того, кто собирался вскоре вновь править морем.
Эй, морской бог!
Я не знаю от «чего» ты не можешь выпуститься. Но знаю, что Анемой верит в тебя.
Не мог бы ты ответить на её чувства?
Я слышал шум морских волн…
Воды в море перед храмом Куми было намного-намного больше, чем когда я впервые приехал в город.
Служившее символом храма тории погрузилось в море почти по колено.
— Отпус…тил, — пробормотал лежавший на кромке воды зверь.
«Стал ли он вновь богом?»… Ответ на этот вопрос был его облик — облик золотой рыбки.
— Я отпустил… великую мою госпожу.
И вновь его бормотание потонуло в шуме морских волн.
Мы с Каей смотрели на него свысока.
— Брат Каи.
Вот теперь я могу с гордостью отзываться на такое обращение.
— Что?
— Ты… победил.
Какое кому до этого дело…
— Сквозь объявшую тебя воду я услышал твои истинные чувства.
Однако я должен напомнить кое о чём морскому богу.
— Выскажи их Кае.
Наступило молчание.
— Это ведь лишь отговорка, не так ли? Я ведь смог хоть немного тебя понять. Но прошу, скажи обо всём Кае. Как бог — жрице… жрице храма Куми, которая служит Ватацуку-но Микото.
Бог продолжал молчать.
— Прошу.
Тишина продлилась очень-очень долго.
В воздухе витало ощущение, будто бы бог сказал: «Уже всё кончилось. К чему какие-то там слова?»
— Прости, Кая…
На нём лежал долг.
Долг благодарности, который невозможно выразить ни одним словом.
Долг благодарности той, кто не только отчитала его за постоянное буйство, но и даже подарила ему предназначение.
Той, кого он звал «госпожой», той, кто даровала ему смысл жизни.
— С тех пор, как моя госпожа стала «бегущей водой», я всё время горевал… Однако на мне лежала ответственность… Я должен был исполнять работу, которую доверила мне госпожа. Она не позволяла мне покинуть эту землю, — тихо рассказывал морской бог. — Но я всё время искал способ что-нибудь сделать для моей благодетельницы. Кто знает сколько дней, или месяцев, или лет я провёл в этих метаниях… Пока я защищал это море, она летала из города в город. Просто ради людей… И даже никогда не возвращаясь в свой дом… Точь-в-точь как показывает имя «бегущая вода». Поэтому я сделал ту малость, которую смог… тоже покинул свой храм.
Словно проявляя такт и воспитанность, шум морских волн более не заглушал его бормочущий голос.
— В конце концов, именно госпожа доверила его мне. Если бы не она, я бы не был морским богом. Думая о её чувствах, я не мог позволить себе вести беззаботную жизнь в храме.
Казалось, что даже море принимает его истинные чувства.
— Однако это были лишь временное решение… Госпожа всё так же бегала с места на место. А я осознал, что моё бегство из храма — всего лишь самоутешение. Я поступил так не ради госпожи.
Осознав это, он познал и свою беспомощность.
И тогда он поклялся:
Что ради госпожи он готов даже стать демоном… Вот такими были его чувство.
— Наверное, уже тогда меня стало нельзя назвать богом — продолжал он рассказ. — Должно быть, именно поэтому даже служители храма постепенно перестали меня видеть. И тогда же они пригласили в храм сестёр… Наверное, они по ошибке думали, что перестали видеть меня из-за собственных недостатков. Но я воспользовался их заблуждением.
И всей этой ситуацией…
И чувствами Каи.
— Поскольку вы происходите из «той семьи», вы способны и вырвать меня из храма.
«Из той семьи»… вот как?
— Слово «вырвать» означает, что тебе требовалось помощь со стороны, так? И вырвать надо было тебя? — задал я вопрос. — Значит, даже бог не может отбросить божественность собственными силами? Это как-то связано с тем, что ты сказал Кае «вывернуть себя наизнанку»?
Если он хотел отказаться от божественности, то почему не сделал это сам, а вовлёк в дело Каю? И к тому же у него обязательно должна быть причина для того указания, которое он ей дал.
— Она слишком чистая…
— Что это значит?
— Слишком добрая… Думаю, с таким характером она бы не смогла вырывать меня из храма целых семь лет. Поэтому я воспользовался силой её желания. Пусть это и было притворство, но оно позволило ей продержаться.
— И она было смогла это сделать… только потому что она из семьи Татимори?
«Объятия воды». Семья Татимори объята водой. Семья, объятая «желтой травой». С тех пор, как я приехал в этот город, у меня возникает всё больше сомнений и подозрений. Я по-прежнему ничего не знаю.
Однако морской бог ответил на мой вопрос молчанием.
— Эй.
— Прости. У меня нет права говорить об этом.
— Что, это ещё почему?
— Прости.
Всё дальнейшее нам было уже известно… Это был рассказ о том, как морской бог перестал быть морским богом.
Для начала он собирался незаметно отбросить божественность.
Затем он хотел погнаться за госпожой… Странствовать из города в город в погоне за божеством воды — нелёгкая задача.
Однако он был настроен исполнить задуманное, сколько бы на это ни ушло лет.
Но, на его счастье, божество воды проходило через этот город.
Должно быть, его желание «не упустить такой шанс, который бывает только раз в жизни», было услышано, и потому божество воды не смогло выйти из этого города, чтобы попасть в следующий.
Он понимал, что заметив происходящие в городе странности, его госпожа, скорее всего, начнёт исполнять «Выпускной», но на этот счёт он заключил пари сам с собой.
— Таким же по своей сути было и моё решение покинуть храм… Наверное, вы считаете его бесчувственным. Что же это за морской бог, который так легко покинул свой храм? Даже более того он отказался от самой своей божественности. Сколь бы яростно ни обвиняли меня жители города, все обвинения будут заслуженными, мне нечем пред ними оправдываться.
Вот так завершилось признание Ватацуку-но Микото, который неподвижно лежал на песке, будто смиренно ждал наказания.
Казалось, что его маленькое тельце в любой момент могут унести волны.
И вот…
Когда признание завершилось… Выслушавшая его Кая торжественно заговорила:
— Впервые ты открыл мне свои настоящие чувства, морской бог-сама.
С этими словами она… нежно подобрала удивлённо глядящего на неё снизу-вверх морского бога, будто спасая его от волн, и опустила в аквариум.
— Но я уже слышала их через воду. Я ведь тоже из семьи Татимори.
— Тогда для чего ты так внимательно слушала этот пустой разговор?
— Я очень рада, что ты открыл мне настоящие чувства. Я рада… услышать их от тебя лично.
— Кая… ты… улыбаешься мне?
— Ну, «братик» ведь… — прижав к груди аквариум с золотой рыбкой, проговорила Кая. — Братик ведь исполнил моё желание.
И хотя в этот миг раздался особенно громкий звук прибоя… её голос не был им заглушён.
— Сожалею, но я улыбалась не тебе.
Её сильный голос заполнил всё вокруг нас и непоколебимо оставался висеть в воздухе.
— Значит, вы стали братом и сестрой собственными силами… — поглядев на наши с Каей лица, радостно пробормотал морской бог.
Вот эти чувства и передались через воду…
И потому ещё кое-кто принял их.
— Кю, так ты и правда… — с грустью в голосе произнесла Анемой, — хотел плыть по небу вместо меня.
Ватацуку-но Микото и сам всё понимал…
Понимал, что этот поступок станет лишь оскорблением чувств госпожи, которая верила ему и потому поручила защищать море.
Он тоже любил это море.
Но… Не смотря на всё это, он не мог вынести того, что его благодетель связана своим долгом.
— Я отбросил божественность, отбросил имя. Я уже никто и ничто. Всего лишь глупый зверь, вот и всё.
Боги и люди равны между собой. Их отношения построены на взаимном уважении. Ватацуку-но Микото никогда всерьёз не считал госпожу собакой на побегушках у людей.
Но глядя на то, как она выжимает из себя все соки ради людей, он не мог не чувствовать боль.
— Однако, пусть даже моё тело обратится в пыль, та истина, что вы были и есть моя госпожа, навсегда останется неизменной.
Она летает из города в города. Никогда не возвращается домой. И всё ради людей…
— Разве вы сделали недостаточно? Разве вы недостаточно существовали ради людей? Разве вам не пора отдохнуть?
— Никакого «достаточно» не существует. Потому что люди постоянно рождаются вновь, и, старея, что-нибудь забывают.
Ватацуку-но Микото горестно замолчал.
— Но ты, как я вижу, выглядишь радостным.
— Ч… что?
— Я хорошо понимаю… Как больно тебе было обманывать жрицу.
— Я…. Я…
— Я благодарна за твои чувства, — сказала Анемой и отвернулась от морского бога…
А он в ответ коротко произнёс:
— Госпожа.
— Что?
— Прошу… заботьтесь о себе.
И вновь настала тишина.
Осеннее море… С тех пор, как мы приехали в город, мы видели это одинокое море уже много раз. А сейчас мне казалось, что оно почему-то сливается с Анемой.
И в это мгновение… послышались «голоса».
— Это же…
Над морем эхом разносились некие звуки.
Прислушавшись, можно было понять, что это голоса.
Голоса радости. Голоса, переполненные радостью.
А ещё, голоса благодарности, вновь и вновь повторяющие «Спасибо» .
Они были подобны косякам выпрыгивающих из воды рыб… Пришедшие помолиться в храм Куми жители города сейчас радовались возвращению их божества.
Когда «Выпускной» провалился, то зрелище показалось мне противоположностью «Смотринам». Наверное именно поэтому… то, что развернулось предо мной сейчас напомнило мне о том летнем снегопаде. Голоса, наполнившие прежде казавшееся одиноким осеннее море, звучали очень и очень оживлённо.
— «Выпускной»… да?
Иногда кто-то отбрасывает божественность. Но у него есть на то причина.
И это называется «выпуском».
Именно здесь и именно сейчас… «Выпускной» наконец-то был завершён.
— Братик, — позвала подошедшая ко мне Кая.
Её глаза прямо говорили: «Я выпустилась от „братика“».
А, понимаю. Эта девушка наконец-то стала мне семьёй.
Стала мне «младшей сестрой».
А я стал её «старшим братом».
Сейчас мы наконец-то стали «братом и сестрой»…