Том 1 Глава 5

День второй.

Боги нужны для тех случаев, когда оказываешься в беде.

Боже, вон та косплейщица, обманом присвоившая себе не что-нибудь, а само священное звание жрицы, держит в рабах благочестивого школьника. Прошу: ниспошли ей суровейшее наказание.

Я с приятным для ушей звуком хлопнул в ладоши и преисполнился уверенности, что даже божество наверняка утрёт глаза платочком, услышав искреннее желание мелкого обывателя, исчезающего во мраке рядом с передним святилищем.

Сейчас я нахожусь в храме Ходзуномия.

Это единственный на весь город храм, а также родной дом Итико.

А ещё это единственное очень-очень важное место, где её одежда не выглядит неуместной.

Итак, каким же образом я, похищенный и увезённый очень далёко-далеко, оказался в храме, расположенном около места преступления?

Вчера ночью, ощутив угрозу во всех возможных смыслах этого слова, я принялся убеждать Итико вернуться, называя любые причины, какие только мог выдумать. Похоже, одна из них, а именно отчаянный вопль: «Я во что бы то ни стало хочу помолиться за успех наших смотрин в твоём храме» — достигла цели, и тогда Итико наконец приняла мою просьбу.

После визита в храм она явно собирается возобновить марш смерти, который называет «прогулкой», но я этого не допущу.

Я воспользуюсь всеми доступными мне средствами и продержу её здесь до заката.

Даже она понимает, что после захода солнца выдвигаться нельзя. А значит, нам придётся искать следующее место для ночлега. Вот в этом-то и вся суть. Даже Итико вряд ли предложит остановиться у кого-то, когда рядом есть её собственный дом. Следовательно… на ночь мы разойдёмся по своим домам.

И тогда победа за мной. Я закроюсь у себя в комнате до конца смотрин.

Что бы там ни случилось, я ни за что не выйду из дома и проведу всё оставшееся время в комнате.

Вот и весь мой план. После его выполнения меня ждёт свобода.

— Пожалуйста, молись так горячо, как только сможешь.

Красно-белая тюремщица разглядывает узника недоумевающим взглядом.

— Я собираю всё своё благочестие, чтобы помолиться за успех смотрин.

— Хорошо, — с улыбкой кивнула она, но при этом изгиб её губ, будто бы говорящий: «Ты ведь ни о чём таком и не думаешь», ясно свидетельствовал, что она входит в число экстрасенсов.

Хмпф, я буду молиться столько, сколько захочешь!.. Мне пока нельзя вызывать лишних подозрений.

Так-так… Я вынужден отозвать предыдущую просьбу из-за угроз. Мне очень-очень жаль, но теперь я молюсь о том, чтобы наши смотрины прошли удачно.

Я вновь тихо хлопнул в ладоши, так чтобы этого не заметила жрица, которая, видимо, лучше управляется с чёрной магией, чем с божественными силами.

И всё-таки сколько бы раз я здесь ни бывал, этот храм всегда кажется мне странным.

Совершив восхождение по длинной-длинной каменной лестнице, которое можно описать лишь как подвиг, человек оказывается прямо перед дожидающимся его передним святилищем.

Переднее святилище храма Ходзуномия не в фигуральном, а в самом буквальном смысле находится у вершины каменной лестницы, и потому оно очень похоже на на коробку для пожертвований, которую в обычных храмах ставят на последней ступеньке.

Переднее святилище торжественно возвышается прямо на вершине лестницы, подобно гигантским вратам.

На мгновение может показаться, что у храма слишком маленькая территория, и поэтому святилище пришлось вот таким странным образом выставить вперёд, но на самом деле за ним лежит удивительно широкое пространство.

Однако там стоит лишь одинокий главный храм.

На бессмысленно огромной территории расположено только основное святилище, где помещён синтай[1], и ничего больше.

Здесь нет необходимых любому храму вещей: ни магазинчика с талисманами, ни сцены для священных танцев, ни емкости с ковшом для ритуального очищения рук и рта. Удивительно, но здесь даже тории[2] нет.

Зато есть роскошная усадьба, где живёт семья Ходзуномия.

— Слушай, Итико. А какое божество здесь почитают-то?

— Ты даже этого не знал и молился?!

— Ну… да.

Ключевой момент в моей стратегии — необходимость посильнее разозлить Итико.

На первой взгляд может показаться, что мои действия приведут к обратному результату, но прошу: задумайтесь поглубже.

Как именно она будет действовать в такой ситуации?..

Я тут же принялся болтать без передышки:

— Пожалуйста, не спеши пронзать меня взглядом, каким смотрят на ползающих по земле вредителей, а сначала подумай: не является ли на деле мой способ похода в храм куда более рациональным? Если бы я искренне верил, что когда я помолюсь, моё желание исполнится — это было бы слишком грустно. Предположим, что я заранее разузнал бы о здешнем божестве и переполненный ожиданиями помолился бы ему, но моё желание не сбылось… Ну что, понимаешь к чему я веду? Проще говоря, узнавать о божестве уже после молитвы намного рациональнее, потому что отсутствие первоначальных ожиданий помогает и смириться, если ничего не произошло, и надеяться, что «может быть» желание сбудется.

— Я считаю, что твоё «рациональнее» фундаментально ошибочно, — коротко отвергла моё бессмысленно длинное утверждение Итико. — Похоже, Щеночек, мне придётся начать объяснение с того, что такое боги.

Вот именно. Она попытается меня переспорить.

А значит, куча времени будет потрачена впустую. Да, сами по себе разговоры много времени не занимают, но мне дорога каждая секунда. Нельзя упускать ни одной возможности.

— Садись вон туда.

— Хорошо.

В глубокой-глубокой древности боги были повсюду…

Считалось, что боги обитают в горах, в реках, даже в камнях и деревьях — во всём, что есть в нашем мире.

Вот поэтому богов существовало бесчисленное множество…

И так далее. Я слышал эту речь так много раз, что воспринимаю её лишь как волну сонливости.

«Богов» никогда не считали правителями или тиранами, заставляющими людей подчиняться себе.

Иными словами, люди и боги равны. И как раз поэтому люди поклоняются богам… Синтоизм основан на абсолютной вере в человеческую совесть.

От эпохи к эпохе синтоизм менялся, следуя за изменениями человеческих представлений о добре и зле.

Люди почитают богов. Поэтому боги помогают людям, попавшим в беду. По этой причине люди почитают богов. Отношения между людьми и богами ничем не отличаются от доброжелательных отношений между людьми.

Проще говоря, отношения богов и людей — это самое естественное общение.

— А следовательно, сам по себе визит в храм…

Ох, как приятно.

Я внимательно слушал Итико и уважительно кивал, притворяясь согласным.

Я не знаю, почему она так помешалась на звании «оракула» и всём таком прочем, но зато мне известно, что эти её объяснения на самом деле лишь пересказ кое-чьих слов.

Пересказ историй того человека, которого она уважает больше, чем кого-либо ещё во всём мире, и, что даже важнее, её кровной родственницы…

— Вот именно. Не имеет никакого смысла.

— Вах-вах-вах!

Испуганный раздавшимся из-за спины голосом, я испустил безумный крик:

— Ч-чего?!

Обернувшись, я увидел перед собой знакомую невысокую старушку.

Одета она была в очень заметный благодаря контрасту наряд: чёрную шёлковую рубаху и белое хакама. Волосы у неё на лбу скрепляла церемониальная заколка, а с обеих сторон головы свисали белые ритуальные нити.

Обычно… она носит более лёгкую и свободную одежду, но, видимо, на время праздника решила надеть полный церемониальный наряд.

— П-пожалуйста, не пугайте меня так больше.

— Я всего лишь окликнула тебя, малыш Рин.

Ну, это, конечно, правда, но меня от вашего абсолютно незаметного подкрадывания чуть удар не хватил.

— Значит, ты пришёл к нам помолиться? Достойный восхищения поступок.

— Н-нет-нет, что вы, это сущие пустяки.

Дело плохо…

— Однако я не могу себе представить, в каком состоянии духа надо быть, чтобы прийти помолиться в храм и при этом громко заявлять, что его посещение не имеет никакого смысла.

— Ну, я не…

— Могу лишь искренне поражаться твоим храбрым насмешкам над божественным наказанием. Эх, прости, что вынуждаю тебя слушать байки старой женщины, но всё же я расскажу тебе одну очень давнюю историю. Это рассказ об ужасающей божественной каре, некогда павшей на нашу страну.

— Простите…

— Тогда всё тоже началось с совершеннейшего пустяка… Кто-то посмеялся над посещением храма, сказав, что это глупый поступок. Ничего больше. Уж не знаю, как ты, смелый молодой человек, воспримешь эту историю, но я дрожу от ужаса, лишь вспоминая её… О-ох, если приглядеться, ты так похож на того человека, который в конце совсем перестал быть похож на существо нашего мира.

— Простите меня-а-а! Я очень-очень-очень сильно прошу прощения!

Она и в самом деле бабушка Итико… Чтобы описать её достаточно одной острой фразы: хоть «крепкая на язык», хоть «злоречивая».

Как же удачно она подгадала момент для появления. В засаде, что ли, сидела?

Я всегда теряюсь, когда с ней разговариваю.

Интересно, это всё из-за её работы или почему-то ещё?

Я никогда не встречал других синтоистских жрецов, и потому не могу знать наверняка, но если она — синтоистский жрец, то я сразу же поверю тому, кто скажет мне, что эти жрецы в тайне истребляют различных демонов и злых духов, обитающих в нашем мире.

Её облик словно бы объединяет… нет, воплощает таинственность, заключённую в слове «храм», и чудесную атмосферу, которую чувствуешь, когда посещаешь храм в реальности. На первый взгляд она кажется уязвимой, но в действительности у неё нет ни одной слабости.

Именно в этом главная причина, почему при разговоре с ней я теряюсь, невольно выпрямляю спину и начинаю всерьёз задумываться о том, что в нашем мире и правда существуют «боги».

— Б-бабушка, я уже об этом рассказала…

Итико тоже вытянула спину и опасливо поёжилась.

Именно этого человека Итико уважает больше, чем кого-либо ещё. Это её собственная бабушка, и в тоже время главный жрец — правильное название: гудзи — управляющая всем храмом Ходзуномия. Её прозвище — «Глубушка».

Именно так с уважением зовут её все жители города, потому что всё её поведение невероятно таинственное и глубокомысленное. И в этом я с ними полностью согласен.

Это прозвище говорит о подобной небесам глубине и непостижимости… Ну, пожалуй, такого объяснения хватит.

— Я щено… Я его хорошо дресс… нет. Я подробно ему всё объясняю.

Только перед особенной для неё Глубушкой Итико ведёт себя как настоящая «хорошая девочка».

Итико с детства воспитывалась в строгости, поэтому в ней смешались очень разные эмоции: накопившиеся страхи, чистейшее уважение, родственные чувства к бабушке и так далее. Короче говоря, бабушка — это единственная, но абсолютная слабость безупречной псевдожрицы.

Перед ней она капитулирует полностью и безоговорочно.

— Итико. Как я вижу, малыш Рин согласился стать твоим партнёром по смотринам. Ты ведь не доставляешь ему проблем?

— К-конечно нет! Мы с щено… Мы с ним лучшие друзья!

Ну разумеется, бабушка.

Никто день за днём не оскорбляет меня и не держит за домашнего питомца. Гав-гав.

— Вы двое встретились, ибо такова судьба. И я верю, что моя внучка будет дорожить этими узами.

— О-обязательно!

Смотреть на растерянную Итико довольно забавно.

Увидеть её настолько вялой можно только здесь, в храме Ходзуномия! Надо послать Глубушке письмо поддержки!

— Кхе-кхем… Впрочем, щеночек, ой, малыш Рин….

Ты ведь специально оговорилась, старая карга?! Ты уже всё поняла, да?!

— Насчёт визита в храм ты не ошибся. Обычно в нём нет никакого смысла.

Услышав от главного жреца настолько неожиданные слова, я с глупым видом переспросил: «Смысла нет?»

— Посещение храма Ходзуномия обретает свой истинный смысл только сейчас. В конце концов, наше божество никогда не остаётся на одном месте, и потому не может каждый раз встречать тех, кто приходит в храм часто.

Я не смог ничего произнести в ответ, потому что отчаянно пытался понять значение слов Глубушки.

— Ты действительно не тратишь время зря. И в самом деле, когда божества нет, сколько ни молись, твои желания не будут услышаны.

— Э… Божества нет?

— В обычное время — да.

Что она имеет в виду? Храм ведь по сути — опустим вопрос, верю я в это или нет — это место, где поклоняются богу, так? Как может главный жрец, управляющий храмом, сам утверждать, что бога «нет»?

— Однако сейчас молитвы идут напрямую к божеству. Если и ныне не время для похода в храм, то когда же?

— То есть… вы хотите сказать…

— Наше божество соизволило вернуться. Именно поэтому в молитвах появился смысл.

Бог… вернулся в храм?

— Хо-хо, у тебя такое лицо, словно ты думаешь: «Да что несёт эта старая карга? Выжившие из ума старики должны забиться в угол комнаты подальше ото всех и бормотать свои сказки, отвернувшись к стене». Мне даже приятно видеть такую откровенность.

— Нет-нет, я ни о чём таком…

«…и не думал»? Не думал же?..

— Малыш Рин, поразмысли немного. Сейчас ведь начались смотрины, так?

— Э… Ну да… начались. Но причём здесь они?

— Смотрины начинаются только когда божество возвращается к нам. В конце концов, «праздник» — это всего лишь желание хотя бы ненадолго продлить его визит в город.

Как говорит Глубушка, слова «праздник» и «поклонение» происходят от глагола «ждать»[3]. Поклоняться богу означает «ждать бога». Места, в которых ждут его появления, со временем развиваются и становятся храмами.

А когда бог приходит в храм, люди поют песни, проводят танцы, приносят еду и напитки в подношение, чтобы он хоть ненадолго остановился у них.

Вот это и называется «праздник».

А, теперь всё понятно. Вполне убедительное объяснение. Да, убедительное. Было интересно послушать… Но…

— Я понял причину для праздника, но мне кажется, тут есть какое-то противоречие. Праздник устраивается для того, чтобы бог оставался в городе как можно дольше, верно? Но тогда почему у нас он начинается, когда бог уже в городе?

— Хо… хо-хо. Хо-хо-хо-хо.

Услышав мой вопрос, Глубушка очень довольно рассмеялась.

— Умный мальчик. Ты прав. Всё именно так. В Ифуго это правило действует немного иначе. Важнее всего, чтобы управляющий храмом главный священник почувствовал, что божество почтило город своим присутствием… Именно по этой причине я отдала приказ провести смотрины в этом году.

— То есть вы… услышали голос бога? — спросил я, хотя мне самому казалось, что это какое-то фэнтези.

Но в том-то и заключается величие Глубушки, что я был вынужден задать такой вопрос.

— Хо, какая чушь. Нет, я не слышу его. По крайней мере, своими старыми ушами.

Но при этом о вас говорят, что вы слышите каждое недоброе слово о себе, в каком бы уголке города и как бы тихо его не произнесли…

А затем главный жрец объявила:

— Но хоть я и не «слышу» голос божества, я «чувствую» его. Основываясь на этом чувстве, я приняла решение провести смотрины в этом году… Они и есть свидетельство того, что наше божество находится в городе. Божество воды! Божество, которому поклоняются в нашем храме — это та, кто восседает в океане под названием «небо».

— Океан… под названием «небо»?

— Именно. Небесный океан простирается повсюду, не имея конца и края. Он всегда находится у нас над головами. Именно потому, что наше божество обитает там, оно всегда присматривает за нами и ясно слышит даже самые тихие голоса… — торжественно продолжила рассказ Глубушка. — И когда голос достигает его, оно спускается в город одной тоненькой струйкой дождя.

Миф, который представляет небо как океан, мне кажется довольно странным, но…

Ах вот оно что, «божество воды», значит?

Летом мне противно слышать само слово «вода», а теперь появилось целое «божество воды»?

О, если так задуматься, не попадает ли то, что за питомца меня держит жрица храма, где поклоняются водяному божеству, в категорию «неприятностей от воды»?

Впрочем… эта проблема летом не ограничивается. Моё рабство длится круглый год.

И всё же кое-что сходится.

Должно быть, тот человек, который вчера объяснил мне, что «праздником» называется только последний день смотрин, имел в виду то, о чём сейчас рассказала Глубушка…

— Значит, праздник проводится не в тот день, когда это самое божество воды спускается в город, а когда его «провожают»?

— Хо. Возможно, у тебя чутьё развито даже лучше, чем у меня. Ты прав. Верный порядок — это начинать праздник, когда божество приходит в город, но у нас в Ифуго «праздником» называется его возвращение на небо.

Вот поэтому весь период смотрин можно называть праздником, но если быть точным, им является только последний день, так?

И правда необычная традиция. Вместо того, чтобы продлить визит божества, мы устраиваем праздник, чтобы проводить его.

Тем временем Глубушка вновь произнесла нечто неожиданное:

— В этот день наше божество оставляет в городе прощальный подарок. Ровно в тот момент, когда праздник закончился, после него остаётся… «Дар Касии».

— «Дар Касии»?.. Что… это такое?

— Это не то, о чём можно говорить, и не то, что можно описать словами.

Прямо загадка какая-то. Видимо, изумление слишком явно отразилось у меня на лице, поэтому Глубушка добавила:

— Кроме того, именно сейчас, пока ты участвуешь в смотринах, тебе это знание не пойдёт во благо. Однако кое-что я всё же скажу: это такая неизмеримо важная вещь, которая может иногда стать бесполезной для человека.

Итак…

Божество воды, живущее в океане под названием «небо», наблюдает оттуда за людьми и порой, услышав их зов, отвечает на него и снисходит на землю. Покидая город в день, который люди называют «праздником», оно дарит им одно-единственное чудо и возвращается в океан…

Так вот как звучит легенда о божестве, которому поклоняются в нашем храме…

Пока я размышлял, Глубушка незаметно куда-то исчезла.

Стоило только моргнуть, как она полностью пропала из виду, хотя на территории храма ни одного места, чтобы укрыться.

«Может, она сверху?!» — я испуганно задрал голову, но и там никого не увидел… Впрочем, если бы увидел, та ещё была бы проблема.

— Всё как всегда… твоя бабушка просто поразительна, — наполовину изумлённо, наполовину с определённого рода почтением пробормотал я.

Всё-таки Глубушка во многих областях далеко вышла за человеческие границы.

Она явно отличается от внучки, которая всего лишь «жрице-фундаменталистка». Честно говоря, их даже сравнивать нельзя.

И судя по тому, что Итико вообще не способна возразить Глубушке, она сама тоже это понимает. Для неё, считающей путь жрицы высшей ценностью, ушедшая по нему далеко вперёд бабушка стала объектом не просто восхищения, а почти что религиозного поклонения.

Ну что, подведём итог… Совершенно неожиданным образом первая часть моей стратегии принесла огромные плоды.

Но этого мне недостаточно. До заката ещё остаётся время.

— Ах да, чуть не забыл спросить: так как же всё-таки зовут бога, которому здесь поклоняются, а?

Давайте-ка быстро оценим текущую ситуацию. Во-первых, где мы находимся? Правильно — в храме Ходзуномия… То есть в святилище Итико. А значит, нужно пользоваться свойствами этого места.

— Слушай, щеночек. Отложим пока твой вопрос. Я, естественно, нахожу недостойным то, что ты не знаешь ни почтенного имени нашего божества, ни какое благословение оно приносит.

— Такова жизнь. Бог — это бог, но я-то человек.

Я попытался раздразнить Итико, надеясь на достаточно подробное и долгое объяснение.

— Эх ты… чудак. Вот и что теперь с тобой делать-то…

Вот, правильно. Распаляйся скорее. Это игра, где на кону стоит моя жизнь.

Злить Итико означает не что иное, как самому напрашиваться на удар той самой палочкой.

Однако после многих лет издевательств я могу выдержать несколько ударов. Сейчас я наконец-то воспользуюсь телом, закалённым многими днями мучительств.

Что же произойдёт раньше: сломается моё тело или зайдёт солнце?

Начнём же наш бой, Итико!..

— Ну что, пойдём?

Что-о-о?!

Итико сразу же начала спускаться вниз по каменной лестнице… Что это за чушь?! Она вот так легко перехватила у меня инициативу?!

— У-у-у…

Я побежал вниз по лестнице, обогнал Итико и встал прямо перед ней.

— Не могла бы ты ещё немного рассказать мне о нашем боге? Вера прямо кипит во мне. Я не могу её сдержать!

Итико, храм Ходзуномия — это моё последнее пристанище. Я ни за что не выпущу тебя отсюда.

— Тебе же всё равно это неинтересно. Но уж ладно. Только не перетруждайся.

Мой враг — опытный наёмник по прозвищу «подруга детства». Ему отлично известны мои привычки и способ мышления.

Решив, что обычные методы на нём сработают, я перешёл ко второму этапу стратегии.

— Мне очень неловко об этом говорить… Но я очень рад, что сегодня пришёл сюда… Мне кажется… Что я наконец-то обнаружил то самое важное, что давным-давно искал…

— Щ-щеночек?..

— Должно быть, такова сила храма Ходзуномия. Итико… я хочу узнать о вашем храме побольше.

— П-правда?.. Ты ведь это всерьёз, щеночек?..

Но я тоже знаю все слабые места Итико.

— Тогда по дороге я тебе всё очень подробно расскажу. Идём.

Чего?! Неужели я просчитался?! Не думал, что так скоро настанет день, когда мне придётся снять печать с оружия, которое его превосходительство генерал передал мне с напутствием «использовать только в самой худшей ситуации».

— Итико… у меня к тебе важный разговор.

— А?

— Сегодня я прямо выскажу все свои чувства. Я больше не могу обманывать сам себя.

— О ч-чём это ты?..

— По правде говоря…

— Д-да?

— По правде говоря, у меня…

Итико громко сглотнула слюну. Кажется, её щёки чуть-чуть заалели.

— По правде говоря… у меня фетиш на жриц!..

Воцарилось молчание. Итико полностью застыла! Ха-ха-ха, ну же, не надо лить слёз благодарности!

Это мой шанс! Сейчас всё решится!

— Ихихо!..

Мой голос исказился, потому что я быстро проглотил фразу, которую собирался сказать.

Итико молча выставила вперёд свою палочку. А затем…

Справа, слева, справа, слева, справа, слева, справа, слева, справа, слева, справа, слева, справа, слева, справа, слева, справа, слева, справа, слева.

— Щ-щтой… У меня ще фо-ма лища ишменитща…

— Щеночек.

— Щ-щто?

— Мы сейчас же идём на прогулку, да?

— Похохе…

В этот момент у меня перед глазами вдруг проплыл некий шарик. Он медленно дрейфовал в воздухе, словно заигрывая с лёгким ветерком… Это был явившийся невесть откуда похожий на спасательный круг мыльный пузырь.

На его поверхности отражался маленький человеческий силуэт.

Мы уже стояли у самого низа лестницы, а человек находился высоко наверху, но спускался к нам мелкими тихими шажками.

— Ага. То что надо. Отлично сказано. Именно так. Не сдавайтесь и ищите. Столько раз, сколько нужно. Столько, сколько нужно!.

Крошечный мыльный пузырь внезапно лопнул… И перед нами будто бы встало его воплощение: такая же крошечная девочка с детским лицом.

— Кто… ты?..

— Я? Я…

И тогда эта девочка…

Девочка с ужасно вялым и безразличным видом…

Глядящая на нас ужасно сонными глазами…

Ужасно равнодушным голосом представилась:

— Я «Анемой».

— Анемой? — невольно переспросил я, услышав настолько поразительное имя.

— Угу.

На лице девочки возникло невероятно милое выражение.

Благодаря волосам идеально равной длины и невысокому росту она казалась одной из японских кукол… Самый настоящий ребёнок.

Из-за такого слишком уж юного вида я даже не смог определить, в младшей школе она или в средней.

Однако вокруг неё витала какая-то совсем недетская атмосфера.

Потому что как, с какого угла, сколько раз на неё ни смотри… Даже если считать её поведение обманкой, заставляющей потерять бдительность… от неё исходил дух ужасающей апатии.

Дети по своей природе чрезвычайно любопытные существа.

У них ещё слишком мало знаний о вещах и явлениях, которые можно увидеть, услышать, унюхать или пощупать, и потому всё в нашем мире кажется им новым, свежим и интересным.

Однако стоявшая перед нами девочка… Хм, как бы это лучше описать… А, вот — была ко всему безразлична.

На первый взгляд она представлялась не то забросившим мир отшельником, не то, если уж можно привести какое-то сравнение, человеком, который, высморкавшись в платок, кидает его знакомому с приказом «выброси», хотя прямо перед ним находится урна.

— Эй, ты.

— Ты?..

Я даже моргнул, удивлённый надменным тоном девочки.

— Трудись.

— Э, хорошо.

Внезапно попав под её заносчивый взгляд, я невольно сел в сейдза[4].

— Э-эм, ты…

— Я же сказала — Анемой.

Да, сказала. Значит, это она так представлялась?

Может, это оно? То самое, характерное для детей заболевание, когда они под влиянием аниме или манги полностью превращаются в любимых героев?

— Впрочем, отложим пока этот вопрос…

Сначала я собирался ответить девочке простенькой шуткой, но, видимо, её поведение чем-то задело меня, и я понёс какой-то бред:

— Что это ты собираешься отложить? Имя — это и есть сущность. Что отвечает на любой вопрос, если не имя?

— То есть, ты хочешь сказать, что звание становится сущностью того, кто его носит? Тогда задам тебе вопрос: кто ты такой?

— Кто?... Э, ну… старшеклассник…

— Значит, если ты уйдёшь из школы, то перестанешь быть собой? Конечно же, нет. Чтобы с тобой ни случилось, ты — это ты. Только глупцам, переместившим всех себя в звание, кажется, что сущность настолько зыбкая вещь.

— Вот как…

— Поэтому я — Анемой.

Сделав все эти вроде бы и понятные, а вроде бы и нет объяснения, девочка гордо выпятила грудь.

— Ну, тогда, хм, Анемой… ладно, сойдёт…

Компромиссы. Для жизни нужны компромиссы.

— Чего тебе вообще от нас надо?.. — я наконец-то смог задать самый важный вопрос.

— Извинись.

— Чего?

Вялая девочка пронзила меня взглядом полузакрытых сонных глаз..

— Почему это я должен извиняться?

— Когда сделал что-то плохое, извиниться — естественный поступок, не так ли?

Это, пожалуй, так. Но мы видимся впервые в жизни, что я такого плохого уже успел сделать?

— Или ты превратился в ребёнка, который не извиняется, даже когда поступил дурно? Меня бы это очень расстроило.

— Погоди-ка секунду. Для начала…

— Ну же, давай извинись. Я тоже начинаю злиться.

— Эй, послушай…

— Ну же.

Лицо наклонившейся вперёд девочки оказалось прямо у меня перед носом. А глаза у неё и правда сонные.

— Извини…

— Отлично, ты всё понял. Прощаю.

Девочка удовлетворённо кивнула. Что здесь вообще происходит?

А кстати, она же спустилась сюда от храма. Но что-то не припомню, чтобы я видел её там.

Впрочем, если участвовать в празднике — долг всех жителей города, то она, скорее всего, в той же ситуации, что и мы с Итико.

—Ты же в смотринах уча…

Закончить вопрос мне не удалось. Будто откликаясь на слово «смотрины», девочка резко перебила меня и спросила сама:

— Ты участвуешь, да?

Предположив, что девочка спрашивает о смотринах, я ответил:

— Ну, да, но…

— Жалкое зрелище. На что ты вообще смотришь?

Тогда она почему-то рассердилась:

— А кто партнёр?

— Э?

— Кто твой партнёр на смотринах?

— Мой партнёр на смотринах… Э-э…

Повернув голову, я встретил взгляд Итико, которая заметила, что я не следую за ней, и вернулась назад.

— Что случилось, щеночек?

Прежде чем я успел что-либо объяснить, девочка уже выступила вперёд.

— Вот как. Ты — партнёр?

— Его партнёр? Да, это я… тебе от нас что-то нужно, юная леди?

— Эх ты, труженица.

— Что, прости?

— Пожалуйста, продолжай трудиться в том же духе. Я буду тебе помогать.

— Э… Э-эм… Большое спасибо…

— О, я наконец-то услышала эти слова. Ожидание так раздражает.

— Послушай…

— Ну вот, сразу на душе легче стало.

— Эй, щеночек! Что это за девчонка?!

Знаешь, Итико, я тоже хочу, чтобы мне кто-нибудь это объяснил.

— «Щеночек»? Это она о тебе?

Похоже, в этот раз девочка, которая вообще не слушает, что ей говорят, заинтересовалась моим прозвищем.

— Ну... да, как-то так.

Видишь ли, юная леди, в мире взрослых живёт страшная ведьма, притворяющаяся жрицей, и держащая других людей за слуг. Тебе стоит быть осторожнее.

— А, понимаю. Прозвище — это свидетельство дружбы. Ну, а у тебя-то оно какое?

С каким-то глубоким чувством кивнув самой себе, девочка задала вопрос Итико.

Та явно пребывала в растерянности, потому что сначала девочка вела разговор только с ней, а потом внезапно заговорила со мной, полностью её игнорируя. Сейчас к ней вновь обратились, и она наконец взяла себя в руки:

— Хе-хе-хе. Ты задала отличный вопрос. Ведь я, именно я служу в храме Ходзуномия в роли…

Встречая кого-либо в первый раз, Итико обязательно рассказывает ему о своём «оракульстве».

Я провожу с ней немало времени, поэтому уже бросил считать, в который раз слышу эту историю.

— Значит, тебя зовут «Итико». Предполагаю, что «ити» означает цифру «один», — вдруг прервала собеседницу девочка, сложив руки на груди и о чём-то задумавшись.

— А? Нет, у меня в имени другой кандзи.

— Насколько я помню «один» можно читать как «ван».

— Ну да. Но я повторяю ещё раз: у меня в имени часть «ити» записывается другим…

— То есть ты «ван-ко» — «собачка».

— Ты вообще слышишь, что тебя говорят?! — сорвалась Итико.

Разговор у них вообще не складывается. Прямо сценка из комедии.

— Итак, ты — собачка, а значит…

— Погоди-ка секундочку. Этот вопрос ещё не закрыт.

— А значит, ваши отношения теперь примут новую форму: вы больше не человек и его пёс, а госпожа собачка и прислуживающей ей щеночек. Собака отдаёт приказы, собака же их выполняет. Проще говоря «собака-хозяйка — собака-слуга».

Вот это она экстрасенс! И половину рассказа не прослушала, а уже до заключения добралась.

— Эй, а кто же тогда «слуга»?..

Стой-стой-стой. Почему это ты на меня так смотришь?

Э? Погодите-ка…

В этот миг я почувствовал некое смутное беспокойство, связанное с этой девочкой.

— Что-то не так?

— А? Нет… Слушай, где твой партнёр?

Причину беспокойства я так и не понял, но, кажется, догадался, что с ней случилось.

— Партнёр? Ну, его нет.

Так и думал. Она потеряла своего партнера по смотринам.

Наверное, она подошла к нам потому, что мы, как заметно с первого взгляда, тоже в них участвуем.

Так вот в чём всё дело. В таком случае — всё просто.

— Тогда, может, нам его поискать? Какой он на вид?

— Верно. Ищите.

Эй-эй-эй…

— Так что, какой он на вид? — собравшись с мыслями, ещё раз спросил я.

— «Какой»? Это же ваша задача — искать, — абсолютно естественным голосом ответила девочка, будто говорила о самых очевидных вещах.

От её слов восемьдесят процентов моего желания что-либо делать тут же исчезли.

— Разве можно кого-то искать, не зная даже, как он выглядит? Хотя бы особые приметы назови.

— Ты так сильно запутался? Какой же ты беспомощный.

Девочка отчитала меня, как нерадивого ребёнка.

Почему я опять виноват? Это же полная чушь.

Так, всё… Надо успокоиться.

Я прижал пальцы к вискам и отчаянно постарался взять себя в руки.

У этой девочки такой сонный вид, но что если внутри её переполняет беспокойство?

Что если, не сумев его унять, она просто случайно забрела в это место?

Я мобилизовал все силы совести и снова попытался выслушать девочку:

— Понял теперь? На тебе лежит ответственность, так что ищи.

Всеобщей мобилизации недостаточно. Штаб, запрашиваю подкрепление.

Пока я вёл сам с собой вот такие разговоры, на улице быстро начало темнеть.

— Ох… я сдаюсь…

— Никаких жалоб. Если ты не отступишь сам, дорога обязательно откроется.

Прости меня, штаб. Хватит уже подкреплений. Нужны патроны и ружья.

— Э… а… Анемой-сан, ты…

— Не нужно никаких «-сан». Просто Анемой.

Звать тебя только по имени — ужасно неловко. Без доли самообмана я такое обращение даже не выговорю.

— А… а… а-не-мой.

Девочка молча меня разглядывала.

— Анемой.

— Что такое? — с довольным выражением на лице откликнулась она.

Кажется, с довольным. Из-за сонного вида точно понять не удаётся.

— Ищи не ищи, сегодня уже слишком темно — ничего не получится. Может, начнём поиски завтра?

Хотя, завтра в этом уже не будет смысла.

Потерявшийся партнёр наверняка вернулся домой. Анемой нужно просто пойти к нему завтра с утра.

— Вот как? Ну да, несколько дней ещё есть. Трудитесь.

Штаб, ружей достаточно. Высылайте танк. Да, танк. Немедленно.

— Как мило с твоей стороны, — Итико прошептала мне на ухо нечто невразумительное.

— Что именно?

— Хе-хе-хе. Так ты совсем не изменился…Теперь мне немножко спокойнее.

Понятия не имею, что это значит.

— Просто тебе стали реже выпадать случаи проявить доброту, а значит ты лишился и возможностей осознать её.

— О чём это ты?

— Да так, ни о чём. Хе-хе-хе.

Да что это всё-такое… О!

Это же закат?

Я победил… Я победил! Я выиграл сражение с ведьмой!

Глубушка, Анемой, ваша помощь была просто неоценимой! Вы так сильно ей помешали! Ну что, время исполнить победный гимн! Я выжил в этой войне!

— Слушай, Итико, время уже позднее. Может, пора на сегодня вернуться домой?

Такое чувство, будто я родился лишь для того, чтобы произнести эту фразу.

— И правда. Учитывая, где мы сейчас, думаю, нам будет удобнее разойтись по своим домам.

Ура-а-а-а-а-а-а!

Как только я доберусь до дома — всё, победа за мной! Там я смогу закрыться и сидеть в осаде! Больше я ни на шаг не выйду из дома!

— Тогда, до завтра.

Предвкушая завтрашние события, которые, разумеется, не произойдут, улыбающаяся Итико лёгкими шагами начала подниматься по лестнице, а Анемой наоборот принялась спускаться, будто бы для того, чтобы занять её место.

Уж не знаю, действительно ли эта девочка случайно забрела к храму в поисках исчезнувшего партнёра, или с ней случилось что-то ещё, но главное — мы ей помогли.

Думаю, она тоже вернётся домой.

Однако…

— Почему ты идёшь за мной?

Я возвращался домой от храма Ходзуномия, а Анемой шла за мной следом.

Если бы всё этим и ограничивалось, я бы просто решил, что её дом тоже где-то в этой стороне, но у меня сложилось ощущение, будто она намеренно следует за мной, словно машина при езде в слипстриме[5].

— Потому что я слышу, — равнодушно ответила Анемой, будто бы говорила об очевидных вещах.

— Слышишь? Что?

— Голос.

— «Голос»?

— Да. Поэтому я решила увидеть всё своими глазами.

— Кажется, разговор у нас не очень складывается, но… разве тебе не нужно возвращаться домой?

Ночью в нашем городе темно. И, думаю, Анемой тоже об этом знает. Ей не стоит вот так терять время. Если она живёт где-то поблизости — это хорошо, но я не помню, чтобы когда-либо видел её в этих местах.

— Раз ты возвращаешься к себе домой, то я тоже пойду к тебе.

На каком основании она приняла такое решение?

— Если тебе далеко идти — я провожу…

— Где твой дом?

Я указал рукой на возвышающееся прямо перед нами здание.

— Ну что, мы идём?

Слушай, что тебе говорят!

Вот таким образом я вернулся домой вместе с девочкой, представившейся как Анемой.

Совершенно не понимаю, как и почему это произошло. Просто так сложились обстоятельства. Вот и всё.

Впрочем, не думаю, что я мог бы как-то изменить эту ситуацию, поэтому воспользовался житейской мудростью и выбросил из головы всплывший в ней знак вопроса… Но проблема-то совсем не в этом.

Если я приведу в дом Анемой, вопросов от отца не избежать.

Если бы я просто вернулся домой один, мы быстро обменялись бы формальными «я дома» — «с возвращением» и на этом бы всё кончилось, но если я приведу домой незнакомую девочку, да ещё в такое позднее время, так называемые «родительские обязанности» вынудят отца затянуть разговор.

Именно этого я хочу избежать так сильно, как ничего другого. Одна мысль о разговоре с отцом больше необходимого вызывает у меня отвращение.

Не собираюсь слушать его дотошные расспросы, вызванные ничем не обоснованными подозрениями и догадками.

Тем более после того, как я ненамеренно провёл ночь вне дома.

Вчера, перед тем как остаться на ночь у Итико, я на всякий случай предупредил отца, но…

Но не для того, чтобы он не беспокоился обо мне, а чтобы он не притворялся обеспокоенным родителем из-за того, что я остался где-то на ночь без его разрешения… Это означало бы для меня пытку в виде необходимости вернувшись домой бесконечно долго слушать отвратительно наигранные фразы вроде «я о тебе волновался».

Наверное, одному мне удалось бы отговориться участием в смотринах, но… сейчас дома меня ждал бы вопрос «зачем ты привёл незнакомую девочку» и все остальные прелести до смерти надоевшей игры в «родителя и ребёнка».

Вот поэтому…

— Давненько я не была у тебя в гостях, щеночек.

Я совершил невероятно глупый поступок: по собственной воле сдался в плен к ведьме, от которой мне с такими трудами удалось сбежать.

Отцу хорошо известно, что Итико — моя подруга детства. Причём не только потому, что он классный руководитель.

Я не смог придумать никаких других способов отвести от себя подозрения, кроме как представить Анемой «подругой Итико» и солгать о каких-нибудь делах, для которых нам потребовалась её помощь.

Вроде бы в ответ на мою просьбу подыграть Итико тихо прошептала: «Ты у меня в долгу», но, думаю, мне только послышалось.

— Рин.

Когда я, старательно выдумывая «разумные объяснения», подошёл ко входу в дом, мне навстречу вышел отец.

— Э…

Как мне провести этот разговор максимально быстро и при этом естественно?

Я проводил в голове различные симуляции , но первые слова отца оказались для меня неожиданностью:

— Я, конечно, оставил записку, но всё же рад, что успею поговорить с тобой лично. Похоже, мои дочки попали в аварию.

— Что с ними?!

В одно мгновение все мои планы как ветром сдуло…

Когда мама вышла замуж во второй раз, две дочери отца стали моими сводными сёстрами: младшей и старшей.

Некоторое время мы жили вместе, но сейчас они по определённым причинам переселились в другое место.

К слову, мобильный телефон у меня есть, но отцу я свой номер не дал. Наверное, поэтому он и оставил записку.

— Ох, нет, волноваться не стоит. В аварию они и правда попали, но вроде бы ничего серьёзного с ними не случилось. Просто съезжу проведаю их на всякий случай...

Отец притворялся спокойным, но дышал при этом часто, а в его голосе слышалось напряжение.

Вдруг я со всей ясностью прочувствовал, о чём думает стоящий передо мной «отец». Должно быть, он сказал последнюю фразу только для того, чтобы я не беспокоился о сводных сёстрах.

И тогда, в этот самый момент, по какой-то необъяснимой причине…

Я… осознал…

— Хорошо, отец. Передай им от меня привет.

Ох… Я же…

Всё это время… с давних-давних пор… хотел увидеть у «отца» вот такое лицо.

Я тоже волновался за сводных сестёр, но куда важнее, важнее всего остального для меня было осознание…

Да… вот это лицо.

Лицо родителя.

Лицо родителя, который беспокоится о детях. Ну естественно. Он ведь беспокоится о своих родных дочерях.

Это его настоящее лицо, которое он покажет только родственникам, а не мне, совершенному незнакомцу.

Я так давно, так давно хотел увидеть у тебя такое лицо.

Хотел увидеть у тебя это лицо и «осознать»…

— Сообщение пришло, когда я готовил ужин, так что насчет еды не волнуйся. Всё уже готово, поешь.

Отец изо всех сил притворялся по-обыкновенному спокойным, поэтому и я ответил ему самой обыкновенной фразой, а затем проводил взглядом машину.

Всё как всегда.

Всё как всегда…

Астры, которые отец выращивал в саду, колыхались на легком ветерке.

У семьи Татимори длинная история.

Сейчас наш дом находится в тени семьи Ходзуномия, но в прошлом он был довольно известным.

Сейчас наш уровень жизни достаточно средний, и мы почти ничем не отличаемся от обычной семьи, но… одно-единственное наследие прошлого до сих пор сохранилось.

Дом Татимори «объят водой».

Мои беды с водой — часть этого наследия. Все члены семьи Татимори тем или иным образом страдают от воды.

Даже к смерти мамы привёл несчастный случай с водой…

Я до сих пор помню ту сцену… Разве можно её забыть?

Страдать от воды — свойство семьи Татимори… Оно называется «Объятия воды» и, как мне говорили, его причиной стал поступок далёкого предка.

Я был «объят водой» вскоре после того, как моя болезненная мама стала второй женой в этой семье.

Глубушка — единственный человек, которому известны все эти обстоятельства — как-то сказала: «Такова мистическая сила слов, что связаны с самой ”сутью” дома Татимори».

Наверное, я в обиде на эту семью…

Нет, я точно в обиде.

Если бы мама не вошла в неё, то, возможно, и не умерла бы.

Вот поэтому каждый вздох даётся мне с трудом, как если бы меня плотно обнимала вода.

Заменяя отца, я пригласил девушек в дом.

— Прошу простить меня за вторжение, — глубоко поклонившись, вежливо проговорила как всегда верная себе Итико.

И это притом, что отца дома нет.

— Вхожу, — слегка наклонив голову, бросила Анемой.

Подобная краткость очень ей идёт, но такая резкая фраза без каких-либо дополнений звучит лишь как оскорбление. Правда, если я сделаю такое замечание после слов Итико, оно может привести к ещё одному заблуждению.

Впрочем, всё это совсем неважно. Меня куда больше занимает мысль, что имени «Анемой» не существует.

— Комната щеночка вон там, в глубине. Чувствуй себя как дома.

Войдя в дом, Итико принялась навязываться к Анемой с советами, демонстрируя своё понимание того, «что такое оракул». Но ведь фразу «чувствуй себя как дома» должен был произнести я, у неё такого права нет.

— С вещами щеночка можешь делать что хочешь: хоть расходуемыми предметами пользоваться, хоть ломать на первый взгляд непонятные, но очень-очень ценные для него штуки.

— Но ему же тогда жить тяжелее станет, разве нет?

— Ты слышала мудрое изречение: «Это не кража, а вечное заимствование»?

— Хм, действительно очень уместные слова. Эта пословица появилась недавно?

Прошу, не внушай многообещающему ребёнку вредных идей.

Всё, что принадлежит мне — принадлежит Итико. Всё что принадлежит Итико — тоже принадлежит Итико.

Кто-нибудь, прошу вас, скажите, что это странно!

Отведя Анемой ко мне в комнату, Итико ухватила меня за рукав и оттащила обратно ко входу в дом.

— Ты правда считаешь, что тебе не стоило поехать с дядей?

В школе она зовёт моего отца «учителем», но во всех других местах — «дядей».

Менять обращение к человеку в зависимости от ситуации — совершенно естественная вещь, но в таком случае был бы очень признателен, если бы Итико и одежду тоже меняла.

— Даже если бы я поехал, толку от этого не было бы.

— Но…

— Отец поехал один как раз потому, что и сам это всё понимал. Всё в порядке. Правда.

Казалось, что Итико хочет сказать ещё что-то, но спустя пару секунд она тихо вздохнула, и на лицо к ней вернулось обычное выражение.

— Хорошо, я тебя поняла. Теперь насчёт… э… Анемой-сан? Пусть она немного здесь отдохнёт, а потом я провожу её домой, пока ещё не совсем поздно.

Судя по всему, даже Итико чувствует себя неловко, произнося это имя.

— Эй.

Обернувшись на голос, мы увидели незаметно вернувшуюся из моей комнаты Анемой.

— О-ого, Анемой-сан? Что случилось?

— Никакие «-сан» не нужны. Просто Анемой.

Ты что, вернулась только для того, чтобы это сказать? И вообще, откуда такой острый слух?

— Пожалуйста, не обращай внимания. Я ко всем так обращаюсь.

Тогда и меня «Рин-сан» зови.

Хотя нет, можешь не звать, но раз уж ты никогда не забываешь о вежливости, то сейчас же хорошенько задумайся о том, достаточно ли её в моём нынешнем прозвище, устыдись своего поведения, немедленно прекрати звать меня «щеночком» и придумай что-то другое.

— Я считаю твою позицию достойной, но по отношению ко мне вежливость не нужна. Зови меня без «-сан».

— Хо, а почему так?

— Потому что это имя мне очень дорого, — с гордым видом заявила Анемой.

Итико же озадаченно склонила голову на бок.

— Если ты дорожишь своим именем, его тем более следует называть с уважением, разве нет?

Это верно.

Кстати, что я понял из разговоров с Анемой, так это то, что она почти всегда говорит только выводы, не объясняя причин.

Если не следить за ходом беседы, понять что она хочет сказать невероятно трудно.

— Э, ну… как бы тут лучше выразиться… просто меня почти все зовут «-сама». А я не хочу, чтобы к этому имени что-либо присоединяли.

Вот это шокирующая новость. Ты что, какая-то благородная леди?

Но если так подумать, Анемой, пусть и в ином смысле, чем Итико, тоже очень далека от реального мира. А точнее, скажем прямо, совершенно не умеет читать атмосферу.

И кстати, когда она говорит «это имя», тут же становится ясно, что «Анемой» — псевдоним.

Тут мне внезапно подумалось, у неё, наверное, есть какое-то страннейшее объяснение вроде: «меня зовут именно „Анемой“, а не „Анемой-сан“»… Ох, простите.

— То есть тебе кажется, что, называя твоё имя с уважением, люди тебя отталкивают?

— Да, именно так… Ты просто изумительна.

Анемой уставилась на Итико восхищённым взглядом.

Вот они, настоящие леди. С полуслова друг друга понимают.

— Э? Изумительна?

Кстати, Итико падка на лесть. Вид у неё сейчас очень довольный.

— Ну да. Ты точно описала чувство, которое я выразить не смогла. Ты такая молодец.

Но всё же, Анемой, остановись! Это ловушка!

— Хи-хи-хи. Ну конечно, я ведь «оракул».

Началось… Мастер Итико вышла на сцену. Ты открыла ящик Пандоры, Анемой.

— Судя по всему, ты об этом не знаешь, поэтому считаю необходимо сказать, что я не кто иной, как оракул того самого храма Ходзуномия… На мне лежит долг очищать души от «засыхания», и потому я прилагаю все силы к тому, чтобы ежечасно чувствовать сердца всех людей вокруг.

Почему ты так упорствуешь? У тебя есть на это какая-то причина?

— Как бы то ни было, храм Ходзуномия — это главная опора нашего города. Он подобен выходящему в океан кораблю, которой нагружен желаниями и надеждами всех жителей Ифуго.

Аминь.

Прости, Анемой. Её уже не остановить.

Она и в обычное-то время так болтлива, будто у неё язык воском смазан, а вот в таких случаях, когда ей подбросили топлива, уже и сравнение с огромным количеством глицерина выглядит преуменьшением.

О, придумал. Почему бы нам не основать «общество жертв Итико»? Да, так и поступим.

— Хм, ты прямо лучишься уверенностью, собачка. Недаром ты такая труженица.

— Н-н… ничего подобного, я всего лишь…

Итико-сан, ты вся прямо извиваешься. К слову, помнится, существует городская легенда с похожим названием[6].

— Должна сказать, уже в миг нашей встречи, я почувствовала: «О да, мы встретились потому, что должны были встретиться!»

Ну вот, сейчас Итико завербует себе ещё одного последователя. Лишь вопрос времени, когда этот город окажется под властью ведьмы.

— Нет, мы встретились случайно.

Э?.. Что?..

— Э… К слову, у нас в храме Ходзуномия творятся настоящие чудеса, в нём очень много божественной благодати…

— Я тоже тружусь без устали.

Потрясающе… Глазам своим не верю. Такое вообще возможно?

— Эм… Ты к нам недавно переехала? В смотринах же могут участвовать только жители города, а ты мне раньше… К-хем, я служу здесь оракулом, и потому стараюсь в какой-то мере знать всех, но тебя я не помню.

Ну, даже если Итико кого-то и не знает, скорее всего, почти все в нашем городе знают Итико.

— Нет, я не переезжала.

— То есть, ты живёшь здесь давно?

— Нет.

— Но… что это вообще значит?..

— Я — Анемой.

Явился подающий надежды претендент.

И он водит Итико за нос. Ту самую Итико.

Хотя, куда больше, чем «водит за нос», словам Анемой подойдёт совершенно неправильное с точки зрения языка описание «внимательно не слушает».

Во время разговора она всегда смотрит на собеседника, всегда отвечает ему, но при этом зарождается ощущение, что она его «внимательно не слушает». Что это за невообразимый талант?

— Э-эм… меня уже некоторое время кое-что беспокоит… Мне очень бы не хотелось делать это замечание, но разговор вообще-то состоит из перебрасывания фразами, как мячом в игре. А ты сейчас не просто пропускаешь брошенные мячи, но даже и не пытаешься их поймать. Понимаешь?

— Вот оно как… Тогда бейсбол… похож на драму без сюжета.

— А в футболе или регби в таком случае результат игры предрешён заранее. Что это за подставной матч?

А, понимаю. Значит, даже у Итико, которую называют настоящей волшебницей в искусстве разговора, есть слабое место.

Какие бы подробные объяснения она ни давала и как бы умело ни выбирала слова, её веские аргументы и ловкое использование чужих просчётов совершенно бесполезны против Анемой, вести осмысленный разговор с которой не получается даже притом, что она слышит собеседника и отвечает ему. Вот поэтому даже обладающие почти что волшебной силой промывать мозг словесные издевательства Итико не оказывают на Анемой никакого эффекта.

В такой ситуации кажется более предпочтительным, чтобы тебя игнорировали.

Когда тебя игнорируют, ты быстро смиряешься с тем, что разговора не сложится, но в случае с Анемой «тебя, может, и не игнорируют, но разговор всё равно не складывается».

— Хм, соревнование должно быть честным.

— Только я сейчас в таком настроении… Что мне хочется сказать: «Каким бы ни был итог, я всё равно буду чувствовать себя проигравшей, так что позволь сдаться ещё до начала матча»…

Впрочем, Итико не собирается ей уступать.

Я вот ни капельки не понимаю, откуда в обычном разговоре взялась сама идея соревнования, но, как мне кажется, такими темпами даже Итико рассердится. Вроде бы она уже начинает распаляться.

— Ничего ты не сдалась. Уж я-то знаю.

Кажется, что Анемой говорит надменно, но в то же время и нет. Кажется, что её фразы осмыслены и убедительны, но в то же время и нет. И при этом нельзя сказать, что она смотрит на собеседника свысока… Может показаться, что она его не слушает, но она слушает и в то же время… нет, не слушает.

Нормальным человеческим языком описать манеру речи Анемой невозможно.

— Должно быть, я ещё слишком неопытна. Потому что я ни капельки не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Ты не неопытная. Ты очень много трудишься, и потому… ты полностью созрела.

— Что это зна…

— А? Как печально. Значит, после созревания наступило гниение.

Итико затихла. Королева пала.

Итак, Анемой, можно я теперь буду звать тебя императрицей?

Сейчас мы с Анемой стоим на кухне.

— Ну что, отнесём напитки хозяйке?

Я приготовил питьё для ушедшей в мою комнату Итико и для Анемой… Почему не для себя? Об этом и говорить не стоит, всё очевидно… Это метод самозащиты.

На столе в гостиной, через которую мы проходили, стоял тот самый ужин, который отец приготовил перед отъездом: две чашки с рисом и супом мисо и лежащий на обёрнутой в плёнку тарелке самодельный гамбургер.

Особенно вкусными эти гамбургеры не были, но отец любил готовить их своими руками, говоря, что это «родительский долг».

Ученики высоко ценили этого учителя, но лишь как «учителя».

Наверное, ему не хотелось, чтобы о нём думали, будто он полностью пренебрегает семьёй. Если бы о нём поплыли злые сплетни вроде «Как учитель он много заботиться о своих учениках, но как отец…», — он наверняка потерял бы лицо.

Вот из-за таких иногда навещающих меня мыслей, я чувствую отвращение каждый раз, когда принимаю пищу.

— Анемой? Что случилось?

Шагавшая рядом со мной девочка незаметно отстала и теперь пристально разглядывала еду на столе.

— Хорошая пища.

Её слова оказались для слишком уж неожиданными.

— Хорошая пища?

— Да, хорошая.

— Ты… хочешь её съесть? — не до конца понимая, что она хочет сказать, спросил я.

В ответ Анемой быстро помотала головой.

— Что ты несёшь? Твой отец готовил её именно для тебя. Я не имею права её красть.

— Это не так, — тут же вырвалось у меня.

Он готовил не «для меня». Это было «выполнение родительских обязанностей перед ребёнком».

— Если хочешь, ешь…

Интересно, насколько же холодным стал мой голос… Вторую часть фразы: «Если не будешь — я её выброшу», — я оставил при себе.

— А? Ты что, не будешь есть?

Я не раздумывая кивнул, и тогда Анемой как-то странно наклонила голову, будто ей не удавалось что-то понять.

— Может, ты себя плохо чувствуешь?

— Ну… да, что-то вроде того.

— Вот как?.. Думаю, твоему отцу будет жаль её.

Хотя из-за сонных глаз понять выражение лица Анемой было трудно, она выглядела действительно расстроенной.

Анемой тихо присела перед столом и проговорила:

— Уж лучше съем я, чем что-то останется.

— Ты серьёзно?

— Разумеется. Сделаем вид, что ты всё съел.

Я застыл на месте от изумления, но затем подумал: «Время и правда уже позднее. Может быть, Анемой проголодалась» — и решил помочь серьёзно настроенной девочке, разогрев еду в микроволновке.

Но тут я вынужден был остановиться, потому что… я не могу пользоваться электроприборами.

Дело не в том, что я не знаю, как ими пользоваться. В тех случаях, когда у меня нет другого выбора, кроме как есть стряпню отца, я всё же пользуюсь микроволновкой, но…

В последнее время, когда я пытаюсь прикоснуться к какому-либо предмету, его внезапно заливает вода. Включать питание залитой технике очень опасно, тем более, что многие приборы уже сломались от такого обращения.

Но я наконец-то открыл способ избежать этих проблем.

В прошлом я испробовал многое: и действовать так быстро, что за моими движениями невозможно было уследить, и доставать из микроволновки только стеклянную подставку, класть на неё еду и быстро возвращать на место, — однако все мои попытки закончились ничем. Но теперь…

— Анемой, поднеси еду сюда, пожалуйста.

— А? Вот так?

— Да-да. Теперь поставь вот сюда.

— Ага.

— А теперь прокрути вот этот таймер. Поставь его на минуту тридцать секунд.

Смотрите же!.. Микроволновка отлично работает. Ох, мне самому страшно от того, насколько я гениален.

Даже если мир вдруг падёт в эпоху феодальной раздробленности, я точно смогу зарабатывать себе на хлеб, мудро командуя войсками.

— Даже если ты её потом не доешь — ничего страшного.

— Какое ещё «не доешь». Обязательно скажи своему отцу, что еда была очень вкусной.

Анемой медленно поклонилась и аккуратно взялась за палочки.

Она будто бы возносила благодарность за пищу.

— Спасибо за еду, — коротко произнесла Анемой и набила весь свой маленький ротик пищей. — О да. Очень вкусно. Ещё и горячая.

Девочка уминала еду за обе щеки, словно та действительно была вкусной. Совсем не казалось, будто она ест через силу лишь из вежливости к отцу.

— И что же делает обуглившийся гамбургер таким вкусным?

— В эту пищу вложили любовь. Поэтому она вкусная.

— Очень за неё рад…

— Я не слишком привыкла к такой пище, но ясно чувствую, что её готовили с таким усердием и желанием порадовать тебя, каких только можно добиться при недостатке времени.

Её слова немного меня разозлили. Я и сам не успел заменить, как у меня вырвалась колкость:

— Ну, если работу отца можно воспринять вот так, он счастливый человек.

— Нет, счастливый человек — ты.

— Я… Чего?

— Сказала же: ты — счастливый человек. Ведь это же счастье — иметь отца, который готовит для тебя полную любви еду .

Я пожал плечами… и подумал: «Потом, как обычно, найду какие-нибудь полуфабрикаты».

После этого несколько неожиданного события я прошёл к себе в комнату.

Я предполагал, что брошенная одна в комнате Итико наверняка обидится из-за моего опоздания, поэтому шёл по коридору, тщательно обдумывая, каким же образом мне перед ней извиниться, чтобы словесные издевательства закончились как можно скорее.

Когда я уже почти добрался до комнаты, оттуда вдруг послышался взволнованный шум.

Ровно в этот же момент пол громко скрипнул.

Наш дом совсем одряхлел от времени, из-за чего пол иногда пронзительно воет, если на него наступить.

Этот звук достаточно громкий, чтобы я, сидя в комнате, мог ясно понять, что кто-то к ней приближается, и наоборот: кто-то в комнате мог услышать, что я подхожу…

Но какой из этого можно сделать вывод?.. Итико, чем это ты занималась у меня в комнате?!

— Ну-ка стой! — распахнув дверь в комнату, сразу же потребовал я.

— Сидеть.

— Есть.

Первые же слова Итико заставили меня сесть в сейдза прямо у входа.

— Э, стоп, нет! Так дело не пойдёт! Итико, я хотел бы узнать, чем это ты занималась у меня в комнате?

— Ч-что ты имеешь в виду?

— Притворяться дурочкой бесполезно. Хозяин комнаты сильно обеспокоен теми ужасно подозрительными звуками, которые из неё шли.

Да, такими, словно кто-то что-то искал.

Ну, а если выражаться конкретнее и как можно более прямо: словно кое-кто, пользуясь отсутствием хозяина, пытался отыскать чьи-то постыдные секреты… Хотя какое «словно»? Так всё и было.

— Это был полтергейст. И я, оракул, великодушно оказала тебе услугу — изгнала его.

— Ты религию, случайно, не перепутала?

— Подручные язычников — дерзкие существа. Но волноваться не о чем, ведь я, великий оракул, без труда изгоню их и тем самым докажу, что синто — самое великое учение во всём мире.

— Хватит, замолчи уже!.. Ну и? Что же ты такого искала?

— Я осмотрела полки, чтобы узнать, какие же книги ты читаешь в последнее время, щеночек.

— Как одним лишь осмотром полок ты получила те странные звуки? Это сверхспособности жриц, или ведьминский дурной глаз?

— Если ты открыл какие-то непонятные «странные звуки», немедленно сообщи лингвистам.

— Ты прирождённая острячка, но через силу строишь из себя дурочку. Получается ужасно

— Я имею в виду, что ты неправильно пользуешься словосочетанием «странные звуки». Вообще-то, оно означает «аллофоны» — один из терминов в фонемике, подразделе структурной лингвистики. В этих звуках нет ничего собственно «странного». Это ошибка примерно такого же рода, как применение слов «идейное преступление» не в смысле «совершенное по идеологическим причинам», а в значении «умышленное».

— Ты не только отшучиваешься, но ещё и беззаботно хвастаешься своими знаниями, тем самым нанося удар по собеседнику. Такое и правда очень в твоём духе. Но пора бы уже осознать, что в нынешней ситуации ты просто дерзишь.

— Ох, щеночек, перестань. У тебя прямо на всё готов ответ.

— Это моя фра-а-а-аза!

— Так, постойте, вы оба. Ссориться нехорошо, — вдруг влезла в разговор Анемой. — Насколько я поняла, собачка разорила комнату щеночка. Это так?

Ого… Анемой взяла пример с Итико и теперь тоже зовёт меня псом.

При этом она считает, что людей можно свободно звать по прозвищу, и потому не чувствует за собой никакой вины.

— Конечно же нет. Я никогда бы такого не сделала.

— Значит, проблема решена. Похоже, ты что-то неправильно понял, щеночек.

Не спеши, деточка. Ты, ничего не зная, влезла в середину разговора, так что не смей так быстро оправдывать преступницу, которая уже была готова сознаться.

— Итико-сан явно что-то скрывает.

— Хм, щеночек настаивает. Что скажешь, собачка?

— У женщин всегда есть секреты.

— Убедительно.

Ох, замолчи уже, ребёночек. Поесть ты поела, аж за ушами трещало, так что ложись-ка ты спать. Кровать я тебе сейчас расстелю.

Кстати, я наконец кое-что понял.

Если коротко: Анемой чрезмерно серьёзная.

Она во всём противоположна ведьме, которая гордо зовёт себя жрицей. Анемой настолько чиста, что не видит ни в чьих словах скрытого смысла и воспринимает их напрямую.

— Между прочим, ты что, собираешься вечно в сейдза сидеть?

Думаю… эта девочка ещё раз показала мне… что такая чистота — это грех. Как же так получилось?

— А, поняла. Ты этот, как его… «мазохист».

— Ч-ч-ч-ч-что за чушь ты несёшь?! С ч-ч-ч-ч-чего это я вдруг мазохист?!

Я не трясусь. Совсем не трясусь. Мой голос сам почему-то взял и задрожал.

— С чего? Взгляни на свои отношения с собачкой.

Анемой так точно указала на корень проблемы, что я сразу же замолк.

— Ничего… подобного…

— Почему ты отводишь взгляд?

«Признай, и всё закончится».

Э? Что?

«Если признаешь, тебе станет легче».

Моего сердца коснулся очень мягкий, очень нежный голос.

Казалось, будто… будто сам бог спустился с небес и даёт мне советы, желая меня успокоить.

— Эй, это ты сейчас шептала мне на ухо, Итико?

Эта женщина, на лице у которой растянулась не то королевская, не то ведьминская ухмылка, никогда, ни при каких условиях не должна звать себя синтоистским жрецом. Это явное мошенничество. Её нужно арестовать.

— Потому что щеночек — мой питомец, — спокойно улыбаясь, пояснила Итико совершенно естественным тоном.

— Угу. Я это уже поняла, — соглашаясь с ней, кивнула Анемой.

Кто-нибудь, спасите меня.

— С этого момента я буду разговаривать с щеночком, считая его рабом собачки.

Анемой, остановись. Ты не думаешь, что даже к питомцу такое отношение недопустимо?

— Судя по его лицу, он недоволен. В таком случае спросим напрямую. Ты кто? Питомец или раб?

Стой-стой-стой-стой. Почему вариантов всего два? Это же какая-то чушь. Подумай ещё раз.

— Между прочим, Итико, ты очень ловко уводишь разговор от самого главного. Итак, чем ты занималась у меня в…

— Слушай, щеночек, может, ты лучше нагреешь нам ванну? Сегодня ведь было довольно жарко, так что самое время тебе показать мужскую тактичность и предусмотрительность, не так ли?

— Вот именно. Поднимать уже закрытый вопрос — грубо. Мужчины так не поступают, щеночек.

Выметайтесь уже из моего дома, вы обе.

В конечно счёте виновность Итико так и не была определена, и теперь девушки отправились в ванную.

Итико собиралась вернуться домой и не спеша принять ванну там, но Анемой в очередной раз сказала нечто совершенно необъяснимое, а именно: «Я не знаю, как люди в последнее время принимают ванны», — поэтому у Итико не оставалось выбора, кроме как повести её туда самой.

Я наконец получил волю и теперь наслаждался самым изысканнейшим напитком под названием «свобода».

И вот, в тот самый момент, когда я укреплял дружбу с одиночеством, поднимая тост в его честь…

— Э-эй, стой!

До меня донёсся шум беготни по коридору.

Я взглянул на дверь и…

Там вдруг появилась совершенно голая девочка.

— Э-эй! Анемой-сан! Пожалуйста, оденься!

Тут же рядом с ней возникла и моя подруга детства в банном полотенце, которое висело на ней так неровно, как если бы его накидывали в огромной спешке.

— Нет, сколько раз ещё повторять: я — Анемой.

— Мне нет дела до твоих отшучиваний! Хотя бы в полотенце завернись!

— Чего ты так суетишься? Одежду нельзя надевать торопливо.

— С-сначала закрой дверь! Что бы ты делала, если бы щеночек оказался лоликоном?

— Лоликоном?

— Даже измотанный пёс может стать волком!

О, вы меня звали?

Упс… Кажется, из-за слишком внезапного появления девушек, у меня помутился рассудок.

Итак, великая наставница Анемой, зовущая любого собеседника на «ты», сейчас великодушно демонстрирует мне нагое детское тело.

Её маленькая грудь производит незабываемое впечатление, а почти что прозрачная белая кожа умеренно краснеет после ванны.

А создающая с ней контраст профессор Ходзуномия с невообразимо красным лицом, одетая, вопреки привычке, не в наряд жрицы, торопливо старается завернуть великую наставницу в полотенце.

Её роскошная грудь заметно выдаётся вперёд, будто настаивая, что полотенце — досадная помеха.

Судя по выражению лица профессора, изредка поглядывающей в мою сторону, кажется, что она вот-вот распла…

— Что это ты так хладнокровно анализируешь?!

Эй-эй, что это всё значит? Мало того, что вы сами заявились ко мне в таком виде, так теперь ты ещё и мои мысли читать будешь? И вообще, где ты прятала свою любимую палочку, которая сейчас так точно врезалась мне между бровей.

— На что это ты сердишься, собачка?

— Э-э… Эй, п-послушай, даже вот он так или иначе мужчина! Кто знает, когда и что побудит его вдруг измениться не в лучшую сторону?!

— А? То есть щеночек резко оживится?

О-о-ох… я же сейчас одним глазком заглянул в «потусторонний мир», да?.. Чуть было не зашёл так далеко, что уже не смог бы вернуться.

— О… оживи… Э, ну… ожи…вит…

На середине фразы Итико прервалась, видимо, из-за смущения. Она покраснела сильнее прежнего и опустила взгляд.

— Хм-м. Эй, щеночек? Ты оживишься?

Ну и что тут скажешь в ответ?..

Знаешь, Анемой. Тебе уже достаточно лет. Если немного подумаешь, сама всё поймёшь.

— Ну конечно.

— Ч-чего?! Это уж слишком прямо!

Итико-сан, в нашей стране прямота однозначно считается добродетелью.

Я не могу отказаться от своей мужской природы, а значит стесняться тут нечего. Это ведь куда разумнее, чем строить из себя крутого парня и говорить «мне нет до вас дела».

«Уверена, в твоём „разумно“ точно есть какая-то ошибка!» — я сразу представил возможный ответ.

Нет, Итико, это твоё недопонимание. Как ты можешь не замечать, что в сокрытии мыслей нет ничего разумного.

— Вот как. Значит, ты хочешь посмотреть?

Пока я мысленно вёл горячий спор, Анемой с абсолютно невозмутимым видом взялась за полотенце.

— Вроде бы я из тех, кого называют «плоскими», но если хочешь — смотри.

Похоже, Итико затянула полотенце слишком туго, чтобы оно не слетело от тряски, поэтому двигалась Анемой как-то неуклюже, и всё же она сняла по…

— С-стой! — вскрикнул я, и Анемой непонимающе уставилась на меня снизу-вверх.

— Что такое?

— «Что такое»? Ты что вообще делаешь?

— Ты же хотел посмотреть?

Как лаконично.

— Ну…если уж быть честным, не могу сказать, что не хотел, но я же не думал, что ты правда… Короче говоря, ты-то что творишь?!

— Я вообще не понимаю, о чём ты говоришь. Применяй слова по назначению.

Та, кто на сверхвысокой скорости несётся по трассе потери здравого смысла, не должна с самодовольным видом говорить абсолютно разумные фразы.

— Ты хочешь увидеть меня голой. А значит, мне нужно себя показать, вот и всё. Что тут не так?

— Сейчас у меня в голове промелькнули слова «moral hazard»[7].

— Не применяй иностранные слова. Я их не знаю.

— Ты… не чувствуешь стыда?

— Ах вот оно что. Поняла. Значит, ты хотел посмотреть, как я раздеваюсь, несмотря на стыд.

— Щеночек! Т-ты что, принуждаешь её удовлетворять свои извращённые запросы?!

— Ты вообще за разговором следишь?! Где и когда я кого-то принуждал?!

— И кстати, «moral hazard» — это международный экономический термин, пришедший из сферы страхования и означающий возможность, что заключивший договор человек будет менее бдителен к рискам, чем без договора. Использовать его в значении «нарушение или отсутствие этических принципов» неправильно.

— Мне нет дела до таких замечаний!

— Хм, пожалуй, я с твоим запросом не справлюсь. А вот у собачки лицо такое же красное, как варёный осьминог, так что она вполне подойдёт. Эй, собачка, может, выполнишь просьбу щеночка?

— С ч-ч-ч-ч-чего это я потакать его сиюминутному фетишу?!

Надо собраться с духом и поправить свою ошибку… Прямота не всегда добродетель.

Потому что из-за неё наконец извлечённая из моего лба палочка снова вонзилась в него.

— В л-любом случае я не могу толкать своего питомца к преступлению. Всё же формально он человек, так что уголовного наказания ему не избежать.

Итико… Ты…

…вообще осознаёшь, что никакие другие слова не могут выразить презрение ко мне лучше, чем эти?

— Почему щеночек станет преступником?

— Ну, ты же ещё в средней школе.

— Нет, я не в средней школе.

— Э?!

Наши с Итико голоса слились в красивый унисон. Неужели она ещё в младшей?..

— Я не ученица средней школы. Я — Анемой.

Как всегда, её слова вообще невозможно понять. Какой же я дурак, что воспринимал эту девочку всерьёз.

— Это имя мне очень дорого. Никак иначе меня не назвать. И кстати, если уж речь зашла о школе, я вообще нигде не учусь.

Даже Итико заметно удивилась такому заявлению.

— Э… М-можно узнать, сколько тебе лет?

— Лет? Хм… Я никогда особенно не считала, так что точное число не знаю, но как минимум, намного больше, чем вам.

— Чего?!

Наши с Итико подскочившие от изумления голоса, голоса хозяйки и слуги, вновь слились в чудесный унисон.

— Что случилось? Это так неожиданно?

— Неожиданно?.. Э.. Ну… Анемой…-сан… вы утверждаете, что старше нас?

Итико, полностью сбитая с толку шокирующей правдой, не могла определиться, как ей обращаться к Анемой. Какая она правильная.

— Я не Анемой-сан.

— Я уже это слышала, но…

— Тогда послушай столько раз, чтоб услышать, пожалуйста.

О, новенькая ответная фраза.

И кстати… оденьтесь немедленно, вы обе.

Через некоторое время после этой заварушки…

Время было уже совсем позднее, поэтому Итико, будто выполнив свою задачу, собралась уходить.

Ей оставалось только проводить Анемой до дома. Вообще, я не мог отделаться от мысли, что необходимость в Итико пропала уже в тот момент, как уехал отец, но не высказывал её из-за угрозы для жизни.

Перед уходом Итико внимательно осмотрела меня и прошептала на ухо:

— Всё будет в порядке, щеночек? Пусть ты и яростный зверь, но понимаешь ведь, что тебе даже в шутку нельзя поддаваться мимолётным животным страстям и портить статистику преступлений нашего мирного города?

Вся эта речь основана на предположении, что я зверь.

— Я… в тебя верю!

По твоим глазам не похоже.

После этого фальшивая жрица, пришедшая, в итоге, лишь для того, чтобы понести огромные убытки, показавшись мне в полуголом виде, наконец ушла домой. Счастливого пути.

Итак… Анемой по какой-то причине стоит вместе со мной на крыльце и провожает Итико взглядом…

— Что теперь будешь делать, Анемой?

— В каком смысле «что»?

— Ну, тебе ведь тоже пора бы вернуться домой, разве нет?

Стрелки часов уже десять вечера показывают.

— А?

Чего это ты голову набок склонила, будто тебе что-то неясно?

— Не надо тут а-кать. Идём, я тебя провожу.

— Куда?

— А по нашему разговору не ясно? К тебе домой.

— Но собачку-то ты провожать не стал?

Хотя дом Итико совсем близко, будь со мной только она, я бы обязательно её проводил, но сейчас она ушла одна, предполагая, что я пойду с Анемой.

И вообще, Анемой, ты могла бы сама обо всём догадаться.

— Итак, где твой дом? Идти далеко?

— У меня нет никакого дома.

«Нет никакого дома»… Ну и что это значит на языке Анемой?

— Я всегда остаюсь где-нибудь на время.

— Хорошо-хорошо, я всё понял. Ну что, мы идём?

— В этот раз — здесь.

С этими словами Анемой указала рукой на пол.

Иными словами, на мой дом.

Ну, кажется, она мне ответила, но совсем не на вопрос. Сдвигаться с места она тоже не собирается.

Так, погодите-ка…

— Ты что, планируешь остаться у меня на ночь?

— А что, нельзя?

— Это же опасно! Ты ведь понимаешь, что моего отца сейчас нет?

Анемой промолчала.

Э-э….

— Нет-нет-нет-нет. Это будет нехорошо. Очень некхршо.

— Кажется, ты от волнения прикусил язык. С тобой всё в порядке?

— Твоя семья ведь наверняка беспокоится.

— Об этом волноваться не нужно. И вытри уже кровь.

— Вытер… Так… не хочу обсуждать твои семейные обстоятельства, но всё же… Оставаться одной в доме у парня — это…

— В который раз спрашиваю: в чём проблема?

— «В чём»?

— Да, в чём?

Может, это и есть та самая знаменитая ситуация «во мне совсем не видят мужчину»… А, ясно, у меня в глазах слёзы.

— Подожди чуть-чуть, пожалуйста.

— Хорошо, жду.

Может быть, Анемой сбежала из дома?.. Или, если уж принять её слова на веру, у неё сложности в семье?

Впрочем, сколько ни размышляй, ясно одно: она не собирается возвращаться домой.

Я в спешке ринулся к своей комнате, свернул за у… за угол, при этом красочно ударившись об него мизинцем ноги… Немного поизвивавшись в мучениях, я добрался до комнаты и схватил мобильник.

— Итико, ты тут?

— Да. Если не случилось чего-то экстраординарного, при звонке на мобильный телефон отвечает всегда владелец. Так что: «Алло, говорит Итико».

Сейчас у меня нет времени на передразнивания вроде «Ты порядок фраз перепутала» или «Даже если меняешь порядок фраз, может, не будешь плеваться ядом с первых же слов?»

— У меня к тебе просьба.

— Ого, раз ты вновь и вновь просишь у меня одолжения, значит ты наконец решился провести всю оставшуюся жизнь у меня в слугах. Итак, что за просьба?

Кажется, мне сейчас сказали нечто устрашающее, но в этот раз я пропущу всё мимо ушей.

— По правде говоря…

Стрелки часов даже не успели возрадоваться пробежке, а Итико уже прибыла.

— Уф… фу… фу…

Судя по виду, она почему-то очень торопилась добраться ко мне.

— А ты быстро, собачка. Можешь не стесняться, располагайся.

Ох, Анемой столько всего неуместного наговорила, но брать и отвечать на каждую её ошибку так тяжело…

— Ч-что это всё значит?! — не дождавшись, пока дыхание восстановится, спросила Итико, глядя, что удивительно, не на меня, а на Анемой.

— В каком смысле «что»?

— Т-т-т-ты что творишь?! К-как тебе вообще пришло в голову остаться в доме у щеночка?!.. Да ещё время такое выбрать, когда дяди нет! Какое продуманное преступление! Какое идейное преступление!

Эй, не ты ли объясняла недавно, что у слов «идейное преступление» совершенно другой смысл?

К слову, похоже, что Итико что-то очень сильно не так поняла… Подчёркиваю, к слову! влетев в дом и тут же начав без устали ругать Анемой, она ещё и ударила меня по лбу той самой палочкой с такой силой, будто бы демонстрировала тайную технику, которую, наконец, пришло время использовать. Но это уже совсем другая история…

Так что я сейчас валяюсь в обмороке совсем-совсем не поэтому.

— Собачка, это щеночек сказал мне остаться.

— Щ-щеночек?!

Итико, стой! Я сейчас при смерти и вообще не слежу за ходом разговора, но прошу тебя: прежде чем второй раз применять боевое искусство обращения с палочкой, сначала остынь и подумай.

Если бы я действительно замышлял что-то подобное, разве стал бы просить тебя о помощи?

— Итико, успокойся. Это недопонимание.

— В женском журнале писали, что мужчины всегда так оправдываются!

Бросай читать бульварную прессу, ты, приземлённая жрица.

— Это всё неправда. Я сказал ей остаться на ночь у тебя в доме. Похоже ей… ну… трудно вернуться домой.

— У… у меня?

— Ну, ты ведь оборвала звонок и не дала мне договорить. Сейчас уже немного поздно об этом просить, но всё-таки не могла бы ты забрать Анемой к себе на ночь?

— Хм, предлагаешь мне пойти к собачке? А что, тут остаться нельзя?

— Тебе ведь тоже будет спокойнее в доме у девушки, разве нет?

— Да нет, мне всё равно.

— Но это же будет дом Итико! Тебе ведь нравится Итико?

У меня это случайно вырвалось, но, как ни посмотри, это же правда.

— Ага, она же такая труженица.

— Ну вот, тебе ведь будет приятнее спать в доме труженицы Итико?

— Да нет, мне всё равно.

Ну, сдайся ты уже! Не усугубляй положение!

— Щ-щеночек, значит ты не стал пользоваться моим отсутствием и не заманивал сопротивляющуюся Анемой-сан в ловушку обманчивыми фразами вроде «Время уже позднее, оставайся у меня. У-хе-хе-хе. Я же такой безобидный. Хы-хы-хы»?

Но это же откровенное выражение злых умыслов, а совсем не «обманчивые фразы».

— Сколько раз повторять: я не Анемой-сан, я — Анемой.

Окей, окей. Разговор вообще не складывается.

— Но мне здесь понравилось.

Эй, что это за скачок в логике?! Никакой связи с предыдущей фразой не вижу!

— Т-так щеночек и правда нежно рассмеялся «У-хе-хе-хе», когда выгнал из дома помеху в моём лице?!

Ой-ёй-ёй. Всё опять стремительно усложнилось…

Серьёзно, делайте уже что хотите…

— Э-эй, скажи, кто ты для щеночка?

Какое ещё «кто»? Я первый раз её вижу. И ты тоже. Успокойся.

— Я? Хм… Щеночек — не моя собственность.

— Т-т-то есть… ты уже стала его собственностью?!

Эх, можно я пойду к себе в комнату и посмотрю телевизор?

— Я — это я. Сожалею, но захватить меня не способен никто.

— Ч-что?! Значит ты играешься с щеночком?! Но… Но ведь он мой!

Та-а-ак, что тут у нас? Предположим, что Итико — питчер, а Анемой — бэттер.

Если считать, что Итико — питчер, который умело пользуется и кручёным мячом, и прямым ударом, то Анемой — бэттер, который машет битой вне зависимости от вида подачи.

Или скорее, она доблестно взмахивает битой ещё до того, как прилетит мяч.

— Собаки… Ага, собаки — такие милые создания.

— Н-не может быть… Ты хочешь сказать, что уже приручила щеночка?..

Но вот в чём великая тайна: несмотря на такой взмах, её бита по какой-то необъяснимой причине попадает в центр мяча, и тот со страшной скоростью возвращается прямо к питчеру.

— Приручив собаку, человек навсегда остаётся в ответе за неё. Потому что у собаки нет никого, кроме хозяина.

— Это что, заявление: «Щеночек принадлежит мне!»?.. Ха… Ха-ха-ха… Как забавно!..

Наблюдать за их матчем действительно интересно, но только со зрительского места.

— Щеночек… Это всё так?..

Как только зрителя стянули с его наблюдательного поста, он становится жертвой потасовки.

— Э? Я?..

Наслаждавшийся ходом матча зритель, попав на площадку, конечно же, растеряется.

Соревнование этих невероятных спортсменок не предназначено для того, чтобы его смотрели вживую. Даже через экран телевизора любой сполна ощущает дух яростного сражения.

— Ну, я… Я хочу, чтобы мир во всём мире настал как можно скорее и чтобы никому не нужно было ссориться.

— Ты какой-то вялый, щеночек. Ну ладно, я всё-таки разденусь.

— Хочешь сказать, ты его уже полностью выдрессировала?!

— Всё, с меня хватит. Это полный абсурд!

В первую очередь надо разобраться со слишком прямыми ответами Анемой и её неумением читать атмосферу.

Именно этим она подливает масла в огонь.

Её яд совсем не такой, как у Итико, которая, наоборот, слишком уж хорошо читает между строк и видит во всём скрытый смысл.

Анемой говорит искренне и вполне разумные вещи, но то ли в её словах слишком уж много прямоты, из-за чего они становятся ядом, то ли из-за неумения чувствовать настроение окружающих она с удивительной точностью выбирает для них наихудший момент… В любом случае, она везде и всюду разбрызгивает смертельную отраву.

— Т-так, для начала успокойтесь… Давайте жить дружно… Вот, пожмите друг другу руки.

— Хмпф, — обиженно отвернувшись, хмыкнула Итико.

Ты что, ребёнок?

— Ну же, не злись. Ты ведь говорила, что тебе тоже жалко Анемой, которая потеряла своего партнёра, — прошептал я на ухо Итико.

— Это совершенно разные вещи. Да, я считаю, что она во многих смыслах бедная, отчаявшаяся девочка, но это совсем не значит, что мы с ней сможем поладить.

Кажется, она сейчас выплюнула особенно густой яд, но пока закроем на это глаза.

— И всё же ты прав, так мы никогда не придём к решению. Хорошо. Оставим её на ночь.

О-о-о! Вот она, наша Итико! Как же быстро она успокоилась!

— Так ты поможешь, да? Если Анемой останется у тебя, то…

— Но я тоже переночую у тебя, щеночек.

— Чего?!

Неужели я поспешил с выводами?..

Итико тут же ринулась к себе домой и почти мгновенно вернулась сюда с вещами, которые назвала «набором для ночёвки». После этого она заняла мою комнату и переоделась в пижаму.

Так-так… похоже, у меня в доме состоится вечеринка с ночёвкой. Интересно, почему?

— Можно тебя кое о чём спросить, Итико?

Когда мне наконец разрешили войти в комнату, у меня сразу же появился вопрос об одежде Итико, от которого я никак не мог отделаться.

— Мне только кажется, или твоя пижама выглядит как наряд жрицы?

Итико действительно одета в ночнушку, которая будто бы кричит: «Пора спать!». Но что удивительно, эта ночнушка в то же самое время кажется и нарядом жрицы, который будто бы говорит: «Пора молиться».

В ответ Итико лишь фыркнула носом.

— Нет, это не тот случай, когда нужно отворачиваться прочь с гордым видом.

— Просто эта пижама — плод моего духовного искупления. Я так грустила от того, что у меня не было возможности её кому-нибудь показать...

Так ты сама её сшила!

Впрочем, это логично. Не думаю, что хоть где-нибудь продаются настолько странные пижамы.

— Ну и зачем тебе даже во сне быть одетой в красно-белое?..

— Оракул всегда остаётся оракулом.

Вроде и понятное объяснение, а вроде и нет… Вроде бы можно с ним согласиться, но есть ощущение, что если я соглашусь, то чему-то необратимо наступит конец…

В любом случае желания и дальше спорить с Итико у меня не возникло.

Кажется, я за сегодня потратил сразу всю энергию, запасённую на летние каникулы, так что дайте мне уже поспать, а?

***От футона справа послышалось дыхание спящего человека…

Трое лежали рядом друг с другом: владелец комнаты, Татимори Рин, спал в тесном углу около стола и книжных полок, Анемой — с противоположной стороны, рядом со входом, а Итико — между ними.

Никакой необходимости набиваться всем в одну комнату не было.

Комната, где раньше жили сводные сёстры Рина, сейчас пустовала, и девушки вполне могли бы лечь спать там, но Анемой вновь и вновь настаивала, что «здесь хорошо», поэтому Итико тоже была вынуждена остаться, чтобы исполнять роль сторожа.

Справа раздавалось сонное дыхание. Едва улёгшись на кровать, Рин сразу заснул. Видимо, он действительно сильно устал.

«Ты молодец».

Итико давно не была в его комнате.

В прошлом они с Рином часто играли здесь, но в последнее время она совсем перестала сюда заходить.

«Ох… Я чувствую его запах», — вдруг осознала Итико и тут же ощутила жар во всём теле.

«О ч-чём это я вообще думаю?!»

В общем-то, она никогда всерьёз не предполагала, что Рин может что-то сделать с Анемой, если они останутся наедине.

Потому что он самый благородный джентльмен во всём мире.

Итико это знала. Только она одна это знала.

Именно поэтому всё происходящее было лишь её капризом.

Просто она не хотела даже представлять себе то, как Рин будет спать в одной комнате с другой женщиной.

«Прости», — прошептала она ютящемуся в тесном углу Рину.

Сколько уже раз она ругала себя в душе? Но при этом ещё ни разу не сказала ему об этом в лицо.

«Он заблуждается…» — считает Итико.

Он добрее, чем кто-либо ещё. Он с давних-давних пор был таким и ничуть не изменился.

Но, начав говорить «всё чушь» и «скукота», он стал вести себя заметно холоднее.

По отношению к семье, к окружающим, ко всему миру… и даже к самому себе.

Он понемногу начал заблуждаться насчёт самого себя, насчёт собственной сущности.

«Я не смогла его остановить…» — сожаление до сих пор жжёт грудь Итико.

Он менялся, менялся всё больше, а она была совершенно беспомощна.

«Надеюсь, ещё можно успеть…

Осталось всего несколько дней. Возможно ли успеть?.. Возможно ли за эти несколько дней сделать то, что не удавалось прежде?»

Измученная тяжёлыми мыслями, Итико перевернулась на другой бок, к лежавшей слева Анемой.

— У-а-а!.. — вырывался у Итико встревоженный крик, когда её встретил пристальный взгляд Анемой. — Т-ты… не спала?

— Угу.

«Она лежала так тихо, что я даже не заметила… Нет, должно быть, все мои мысли были заняты Рином, и я просто не обращала на неё внимания», — с грустной улыбкой подумала Итико.

— Тебе не спится?..

— Нет, я могу заснуть, но мне не очень-то нужен сон.

— Э…Ты никогда не отдыхаешь?

— Лишь изредка.

«Даже не знаю, как воспринимать эти слова.

Её глаза кажутся более сонными, чем у кого-либо ещё, но, похоже, она совсем не хочет спать».

— Слушай… можно тебя кое о чём спросить?

— Спрашивай.

— Ты в самом деле потеряла партнёра по смотринам?

Итико всё время занимал этот вопрос.

— Я? — переспросила Анемой, будто бы говоря: «О чём ты?»

«Так и знала».

Подозрения Итико превратились в уверенность.

«Да, я уже догадывалась… Что девочка по имени Анемой просто «соглашается» со всем происходящим.

Она не пытается развеять сложившееся недопонимание, не задаёт каких-то особенных вопросов.

А в результате, мы сейчас здесь. Вот и всё».

— Почему ты пошла к щеночку?

— Потому что услышала.

— Что?..

— Голос.

«Совершенно бессмысленный ответ.

Сколько ни пытаюсь собрать её слова воедино и обдумать их, они слишком отрывочны. Я не могу понять её цель».

Итико уже отказалась от мысли понять эту девочку, но кое-что, одну-единственную вещь, она стерпеть не могла.

— Щеночек…

«…всерьёз волновался о тебе».

— Что?

— Ничего…

Итико не могла понять Анемой.

Но каким-то странным образом чувствовала, что у неё нет злых умыслов и что она не пытается никого обмануть, и потому не собиралась её ни в чём обвинять.

— Спокойной ночи.

Итико снова перевернулась на другой бок и закрыла глаза.

— Ага, спокойной.

Снова настала тишина.

Подумав о том, что стоит ей только открыть глаза, как перед ней окажется Рин, Итико поняла, что ей вряд ли удастся заснуть этой ночью.

Девочка у неё за спиной тоже, видимо, не спала.

И вдруг, совершенно внезапно…

Итико и сама не могла понять, почему ей пришла эта мысль…

— Эй… Неужели ты…

— А?

— Нет… ничего, забудь. Спокойной ночи.

«Что я себе надумала. Это же нелепо».

Ведь не может же человек, которого мы встретили в тот раз, оказаться здесь сейчас, ничуть не изменившись внешне.

Примечания переводчика:

1. Помещённые в храмах и рядом с ними объекты, которые считаются вместилищами божества.

2. Традиционная арка/ворота при входе в синтоистский храм.

3. Слова «праздник» и «поклонение» читаются «мацури», а глагол «ждать» — «мацу».

4. Японский термин для обозначения одного из традиционных способов сидения на полу. Помимо чисто утилитарного значения поза сэйдза имеет зачастую и церемониальный смысл.

5. Гоночный термин — следование в разреженном потоке воздухе, остающемся за впереди идущей машиной.

6. Имеется в виду городская легенда «извивающееся тело». Впервые упомянуто на японских веб-сайтах в 2003 году. По описаниям оно напоминает тонкую, как из бумаги, белую человеческую фигуру, колышущую своими конечностями. Появляется в солнечные летние дни.

7. Англ. моральный риск. Термин страховщиков, позже перешедший к финансистом.