Том 1 Глава 2

Я наблюдал, как бухта исчезала под водой.

Большинство людей ушло; здесь теперь нечего было делать. Я думал о том, сколько людей убежит ближе к центру континента; сколько останется в городе. Вид всех этих зданий под водой что-то с тобой делал. Это было как констатирование факта. Всё меркнет. Всё рушится.

Стоя там в одиночестве, я чувствовал невыносимое напряжение по всему своему телу, и сейчас, сильнее чем когда-либо, я скучал по своей вере.

Религия, я осознал, была историей. Историей колоссальной силы, историей, которая подбадривала и утешала меня. Но, как любая другая история, она требовала отсутствия недоверия. Однажды поняв, что это просто история, её магия пропадала мгновенно… и её невозможно было восстановить.

Всё же, какая-то часть меня отчаянно хотела вернуть эту магию. Не важно, с какой стороны я смотрел на это, то, как я себя чувствовал, когда действительно верил – и я думаю, когда-то, так было – было бесконечно лучше, чем сейчас. Чувство, что у жизни есть смысл и отсутствие страха смерти – это защита. Это как быть в тёплом, мягком пледе. Я помнил это чувство, я помнил этот настрой… он чувствовался так близко, почти достижимым, как… если бы я мог просто следовать правильному ходу мыслей, слышать правильные слова, я мог бы вернуться туда, словно продолжая сон после пробуждения.

Но реальность была слишком резкой, чтобы отрицать её. Каждый вздох напоминал мне, что я был просто ещё одним кислород-перерабатывающим организмом. Каждое землетрясение напоминало мне, что я жил на камне, летающем в космосе. Смотря, как волны медленно поднимаются по улице, думая о воде, разъедающей камень, я понимал настоящий, ужасающий масштаб Времени. Во вселенной возрастом с несколько миллиардов лет невозможно было верить, что человек, распятый две тысячи лет назад, был одной-единственной инкарнацией Бога.

Это была хорошая история. Одна из лучших. Но она не была так же реальна, как и волны.

Или она была? Было ли возможно доверять зерну подлинной правды? Было ли возможно найти путь обратно к тому чувству сохранности, или к чему-то подобному? Возможно, сдаваться было трусостью. Возможно, самым человечным выбором было отказаться поддаваться, продолжать искать, рыть глубже. Всё-таки, я хотел верить. Я не мог больше лгать себе ради сохранения иллюзии, но если был какой-то способ начать верить снова, разве он не был достоин попытки?

Да и вообще, что бы я мог потерять? Весь мир почти утонул.

В начале нас было семеро. Томас, Якоб, Бартоломей, Саймон, Мэтью, Джон и я. Семеро молодых парней, готовившихся служить Богу. Я знал, что случилось с Томасом, но что насчёт остальных? Мы разошлись довольно давно, но возможно… если бы я понял их пути, я мог бы решить и свой.

Это было хоть что-то. Начало; направление, по которому можно было двигаться, двигаться от подкрадывающегося моря. Я не мог вернуться в церковь, но мне нужно было пойти хоть куда-нибудь. Так что я снова начал идти.

Теперь улицы были тихи, как будто все были в трауре. Может, люди сдались. Или, может, это было затишьем перед бурей. Я не мог догадаться.

Я шёл недолго, прежде чем достигнуть действительно бедной части города, ничьей земли между бухтой и индустриальным районом. Это не было что-то вроде богемского приюта с убогими барами и разноцветными борделями, полными трагическими артистами и хитрыми проститутками; не было ничего, кроме рядов дешёвого, дрянного жилья, казавшегося серым, даже когда цвет отличался. Большинство живущих здесь людей имели две-три работы и приходили домой только чтобы поспать.

Я попытался представить, каково расти здесь, но не смог. Для моего воображения не было ничего, на что оно могло бы опереться; всё выглядело как невыразительный коридор. Возможно, это был Ад: не место пыток, а место, в котором ни твои мечты, ни страхи не играли роли.

Я нашёл Якоба у его церкви: приземистого, уродливого строения, не дававшего даже очертания надежды. Он выглядел старым, старше, чем должен был; у него была густая серая борода и мозолистые руки. Он не заметил меня; он был занят складыванием мешков с песком в, как я понял, барьер от воды. Он делал это сам, обливаясь потом.

Моей реакцией было… замешательство, наверное. Зачем работать над чем-то, что точно не выдержит? И зачем пытаться защитить эти безнадёжные, бессчастные улицы? Он был одним из людей, верящих, что потоп остановится и, что если мы продержимся достаточно долго, то всё будет в порядке?

Я не помнил его как человека, так легко верящего во что-то подобное. Он был исключительно упрямым студентом, ища ответы на самые сложные вопросы и бросая вызов каждому учению, которое казалось противоречивым. Он знал Писание лучше любого из нас, и был глубоко, лично заинтересован в теологии, так, что эта заинтересованность казалась слишком интеллектуальной. Мне было сложно с ним разговаривать; общение часто становилось до неловкости интенсивным, так как он настаивал на мелких, тривиальных точках.

Мужчина, с которым я заговорил сейчас, был другим. Он улыбнулся и попросил меня помочь ему, что я и сделал. Мы складывали тяжёлые мешки песка на протяжении, казалось, часов; мои мускулы кричали в агонии, но, каким-то образом, я не хотел останавливаться, пока не остановится он. Занятие казалось катартическим, и какая-то часть меня надеялась, что физическое страдание поможет мне очиститься, будто Якоб был послан Богом, чтобы помочь мне вернуться.

Мы не разговаривали, и это тоже помогало чувству, что наша работа свята или символична; смысл был не в создании заграждения, а в служении Богу. Я чувствовал головокружение и на мгновение я почти уверил себя в том, что достиг какой-то чистоты.

Но я просто был голоден и устал, и отчаянно хотел поверить в историю снова.

Когда мы закончили, мы сели напротив церкви и начали есть сэндвичи. Мы поговорили, и, хоть Якоб изменился, у него не было святых уроков для меня. Он рассказал мне обо всех вещах, которые ему пришлось повидать в этой части города: мужчины и женщины избивают друг друга, дети голодают, люди умирают от легко излечимых болезней только из-за того, что они не смогли оплатить лечение… непрекращающийся поток горя, день за днём, день за днём.

И всё же, он остался. Все эти годы он был их якорем, их укрытием, их другом. Он продолжал складывать мешки, даже когда все остальные сдались. Как он сохранил свою веру? Он казался мне святым, и я умолял его сказать, как мне получить хотя бы часть того, что есть у него.

Он молился? Спустился ли к нему Бог во снах? Была ли в Библии скрытая от меня страница, которая дарила ему такой невозможный покой?

Он посмеялся над моим вопросом. Не горько или саркастично, но довольно громко.

И затем он сказал мне, что перестал верить в Бога давным-давно. В последние дни, говорил он, он стал строгим материалистом. Мы живём, мы умираем, на этом всё. Души не было, а потоп был не какой-то апокалиптической проверкой человечества, а просто необъяснимым природным феноменом.

Потеря его веры была довольно внезапна, говорил он, и весьма комична. Она не была связана со страданием, которое он зрел ежедневно: даже когда он узнал, что маленький ребёнок умер от голода в своей колыбели, он не почувствовал сомнений, только злость на современных Цезарей, позволяющих такому случаться. Нет, он потерял веру, смотря документальный фильм.

В Вануату был карго-культ, рассказал он мне, который поклонялся человеку по имени Джон Фрум. Джон Фрум, согласно их учениям, был пророком, взявшим форму американского солдата, и, если люди следовали бы ему и действовали по его принципам, отрицая всё наружное влияние – кроме сверхъестественных американских солдатов – он принёс бы всё, что они хотели… особенно американские товары.

Когда Якоб услышал это, он начал смеяться. Он не мог остановиться. Всё это было таким очевидно фальшивым, очевидно сложившимся на недопонимании, очевидно… глупым. Как люди могли верить во что-то такое? А потом, он сказал, в мгновение ему стало понятно, что то, во что он верил было тем же самым – просто началось раньше. Вернувшийся из мёртвых плотник был так же глуп, как и солдат, купивший грузовые самолёты.

Вся вера ушла от него в тот момент, сказал он, и после смеха он чувствовал себя легче, чем когда-либо.

Я был шокирован и растерян. Если у него не было веры, почему он оставался здесь? Почему он помогал этим людям, жертвуя столь многим, столь самоотверженно? Почему он складывал мешки с песком?

Он пожал плечами.

"Я не верю в Бога,", сказал он. "Я просто на него работаю."