Том 1 Глава 4

(Здесь в аудиокниге можно услышать радио, то же самое было с телевизором в первой главе. Сначала идёт анекдот, потом речь репортёра, рассказывающая о суицидниках. Её слова я напишу после.)

Хай (я не расслышал имя) идёт к доктору: «Доктор,» - говорит он, - «Вы должны мне помочь, я всё время тревожен и несчастлив.» «Без проблем,» - говорит доктор – «Я выпишу что-нибудь, что поможет. Но сначала, ответьте мне на один простой вопрос: «Вы верите в Бога?». «Как это поможет?» - говорит пациент. «Ну,» - говорит доктор, - «если Вы верите в Бога, я выпишу антипсихотик, а если нет, то антидепрессанты.»

Я надеюсь, аа, я надеюсь ты слышишь это. Волны подбираются всё ближе. Но, аа, мы на холме, так что пройдёт… пройдёт много времени, прежде чем… ты знаешь. (Дальше она говорит на фоне рассказчика, так что остальные слова я напишу в конце.)

Когда я вернулся в город, люди прыгали в море.

Я услышал об этом по радио в машине Якоба. Репортёр была молодой, растерянной, точно не профессионалом; большинство профессионалов сбежало выше. Она надрывала свой голос, описывая ситуацию и моля людей остановиться, моля их понять, что никакие жертвы не успокоили бы море; и я мгновенно понял, что она говорила это тому, кого любила, тому, до кого она отчаянно надеялась дотянуться.

Поступок веры – возможно, глупый, возможно, безнадёжный, но такой человечный, что, на мгновение, я почувствовал её агонию словно собственную.

Я хотел помочь ей… но кем я был, чтобы взвалить такое задание на свои плечи? Я не мог решить даже собственные проблемы.

Но тогда, я кое-что понял: я всё ещё думал, что жизнь была ценной. Вселенная, в которой мы жили, пугала меня, общество, которое мы построили, отталкивало меня, и я больше не мог отличить веру от иллюзии – но мысль о выбрасывании всего этого была невыносимой. Поэтому смерть так ужасала меня, конец моего существования, который невозможно было принять: потому что жить, даже так, было лучшей, самой ценной вещью, о которой я только мог подумать.

И если в моём желании помочь была какая-то пустота? Если я чувствовал больше страха, чем уверенности, если во мне не было огня, бывшего, когда я верил в Бога?  Если я не мог перестать чувствовать себя наблюдателем, как будто даже моя собственная жизнь произошла в отдалении, и я никогда ни в чём не участвовал?

Ну… была ли какая-то разница? Кто-то должен был попробовать, и я тоже мог сгодиться. Так что я пошёл на поиски людей, считавших, что они достойны смерти.

Сотни собрались у университета. Половина общежития уже была под водой, и огромные волны бились о главное здание, разбивая окна и наполняя коридоры. На крыше, молодые люди в платьях танцевали в тумане.

Я думал, что найду процессию отчаянных душ, готовых бросить эту жизнь; вместо этого, я нашёл праздник. Здесь, на крыше, было больше цвета и радости чем во всём этом тонущем мире.

Они танцевали, пели и хлопали, улыбаясь и держась за руки. Вера ярко сияла в их глазах, молодые и старые, они воссоединились в этой святой церемонии.

И затем, один за другим, они ступали с края.

Если кто-то кричал, падая, звуки пропадали из-за рёва волн и музыки.

Я пришёл сюда остановить их, но был поражён правдой и частностью их веры. Никто не достоин большей любви, чем тот, кто жертвует своей жизнью ради своих друзей. Вот и они, умирали, чтобы другие могли выжить. Отдавали себя водам, чтобы где-то, кто-то другой мог остаться в живых. Высший поступок любви, храбрости и щедрости.

Это было самой отвратительной вещью, которую я когда-либо видел.

Среди танцоров стоял человек, которого я вспомнил, и это точно была судьба: как ещё можно было объяснить, что после Томаса, Якоба и Бартоломея я встретил Саймона? Он мог быть хоть где, но не здесь; и он был их лидером. Могло ли это быть просто совпадением?

Я знал, что ответом на этот вопрос было да – да, конечно это было совпадение, мир полон совпадений, ни одно из них ничего не значит. Но, тогда я сделал так, чтобы это совпадение что-то значило. Я действовал так, будто оно что-то значило, будто Бог дал мне задание, и, внезапно, я нашёл силы продолжать.

Врал ли я себе? Бог, существующий только в словесных уловках, в поддержке лицемерия и самообмана – никакой не Бог. Но что насчёт притока силы, который я почувствовал? Если он был настоящим, откуда он появился?

Саймон помнил меня, но чувствовался как незнакомец. Саймон, которого я знал, был невинным и полным энтузиазма; неуклюжим, склонным к ошибкам, но всегда готовым попробовать что-то новое. Больше чем любой из нас, он был охвачен моральностью Проповедей, нежели их теологией; он верил, потому что чувствовал.

А сейчас? Саймон отличался. Энтузиазм присутствовал, но за ним было что-то грубое и хрупкое, глубокая горечь, близкая к ненависти.

Он рассказал мне, что путешествовал по миру, распространить Слово Божье; отдал всё, чтобы показать людям верный путь. Он блуждал годами, пытаясь вести примером, пытаясь заставить людей понять, что каждый человек имеет потенциал быть хорошим.

Он посмеялся над собственной глупостью. Как много лет он потратил, думая, что заставить людей отказаться от грехов возможно? Десятилетиями он всё пытался и пытался, но они всегда его разочаровывали. Даже когда они находили Бога, они цеплялись за свои изъяны. Они повторяли свои ошибки, и все ужасы мира непрерывно продолжались.

Он был там, говорил Саймон, на одной из войн, где солдат, рождённых намного позже начала войны, отправляли убивать вооружённых детей, никогда не знавших мира. Он пытался научить их быть лучше; позволить Богу войти в их жизни и принять его прощение.

Но убийства не прекращались. Он сказал, что ничего не могло остановить их, потому что они пришли из человеческого сердца.

Один за другим, они продолжали прыгать. Старый, трясущийся мужчина. Маленькая девочка, прижимающая книгу к своей груди. Мальчик, не старше десяти. Девушка в костюме, одновременно улыбающаяся и плачущая. Их что-то объединяло, что-то в их глазах.

Он потратил столько времени, прежде чем понял, сказал Саймон. Он сопротивлялся правде, потому что думал, что она сломает его. Но потом, однажды, он пришёл в деревню высоко в горах. Он пришёл туда проповедовать, но все люди были мертвы. Затем он вышел в дикую местность, и там, на краю облаков, у него было откровение.

Нас никогда не должно было быть так много, он сказал. Бог создал только двоих, ибо он хотел баланс в своём творении. Но мы, из-за своего эгоизма, съели запретный фрукт; пытались понять, захватить секреты, никогда не предназначенные для нас.

Мы – только часть Божьего творения, так и должно было быть. Деревья, птицы, рыбы в море, все они так же ценны, как и человечество; даже ценнее, потому что они были воистину невинны. Они не знали; они не могли знать.

Молодой парень поколебался, а затем сбросился в море. Старая женщина последовала за ним, поя во время падения. Я представил богатую мозаику деталей, в их жизнях: друзья, враги, влюблённые, ненавистные родственники, любимые книги, мгновения слабости, мгновения радости… невероятно дорогие детали, бесценные в сравнении с бессмысленностью пустоты смерти.

Мы должны понять, кто мы такие, сказал мне Саймон. Мы – величайший провал бога. Мы были рождены грешниками, и, с каждым нашим вдохом, мы уничтожали красоту Творения. Континенты тонули под нашим весом; Земля должна была очиститься от нашей грязи.

Он подвёл меня к краю строения, чтобы увидеть падающих людей. Он указал на волны. Это наш путь к искуплению, он сказал. Если мы сможем признать наш эгоизм, нашу грешность, неполноценность тех существ, кто всё ещё чист, то мы сможем спасти мир жертвами.

Я посмотрел на волны. Они были серыми, грязными, наполненными трупами и глиной. Если это -- желание Бога, тогда я отрицаю его. И если это спасёт хотя бы одну жизнь, тогда я отрицаю всё его творение. Деревья, птицы, рыбы – ничто, по сравнению с красотой жизни единственного человека. Здесь, сейчас, видя их смерти, я понимал, что видел в их глазах раньше: вину. Вину за существование. Вину за то, что они люди. И теперь сила, что пробудилась во мне, яростно горела.

Саймон улыбался и благословлял их, пока те прыгали. Он привёл их сюда, перенаправил их благие намерения в саморазрушение, продал им новую версию наистарейшей лжи: "Всё – твоя вина, ты должен стыдиться."

Но я не стыдился.

И я столкнул его.

(Теперь репортёр)

Похоже, то, что я говорила раньше – правда. Люди спрыгивают с университета. Наверное, они верят, что это… неизбежная жертва? Если ты слышишь это, если ты где-то там, смотри, я не знаю, как сказать это, но это… это неправильно. Это не поможет! Не делай этого! Просто… вернись… пожалуйста.