Том 1 Глава 7

Вода продолжала наступать, а мы продолжали работать.

Каждый день приходило много людей. Большинство были работниками, как и мы. Некоторые были друзьями Джона. Мы жили в огромном городе из палаток, растянувшемся под тенью Ковчега; они жили в удобных бунгало, вдали от шума.

Я ничего не говорил, продолжая работать.

Работа была тяжёлой, но хотя бы мы могли говорить себе, что она что-то значила. Мы строили будущее. Я мог не верить, что Джон - пророк, но, возможно, это была Божья работа.

Так что я ничего не говорил, продолжая работать.

Иногда я думал, что был в аду. Свистопляска дрелей и пил, дыма и искр, будто тысяча сатанических заводов Блейка. Нас покрывал пот даже когда было холодно. Наши кости болели, а по ночам мы спали словно мёртвые.

Но иногда, я видел красоту того, что мы строили, гордился нашим мастерством и тяжёлой работой. Когда Ковчег начал принимать форму, я почувствовал величие, которое могли создать человеческие руки. Мы строили что-то большее, чем просто объединение мирских деталей; мы были благословлены, мы брали простое железо и делали из него святой сосуд. Иногда я чувствовал, будто мы покинули простой мир и были на пороге мифа или легенды.

Так что я ничего не говорил, продолжая работать.

Джон регулярно проверял нас. Большинство, даже заключённые, относились к нему с благоговением; всё-таки, он дал им предназначение, надежду. Кто мог отказать? Если нужно было платить, это стоило того.

Но не все воспринимали Джона как пророка; некоторые нагло просили еду повкуснее и пледы потеплее, и самые громкие из них исчезали, и их никто больше не видел. Так говорили; я был слишком занят и устал, чтобы обращать внимание.

Так что я ничего не говорил, продолжая работать.

Моя жизнь стала сном наяву, в котором моя плоть играет главную роль, а я отсутствую. Руки и ноги, мускулы и кости, мозолистая кожа и волосы, пропитанные дождём - это всё, что осталось от меня, и даже когда я ложился спать, мне снились резка, сверление и сварка. В этом был какой-то мир, но в нём не было радости, он был близок к забвению.

Остатки рассудка подсказали мне, что Ковчег, который мы строили, был не для нас - кроме тех, кого выберут в роли слуг. Я помогал строить роскошные дома и бары, и даже маленькое казино, я знал, что это было абсурдом, но подумал... что если они заслужили это? Я видел их с Джоном, когда тот изучал наш прогресс, и они были намного чище, намного умнее любого из нас. Возможно, они знали, что делают. Возможно, если б я работал достаточно хорошо, меня бы выбрали.

Так что я ничего не говорил, продолжая работать, земли продолжали тонуть, вода продолжала подниматься.

Однажды Мэтью сказал, что видел Бартоломея, работающего где-то у носа Ковчега. Что-то внутри меня шустро проснулось, и я пошёл искать его. Я нашёл его в палатке, пытавшегося рисовать на полу-промокшем куске картона. Я сказал ему, что был в его церкви, и он отвернулся от стыда. Я спросил у него, действительно ли он знал, как спасти нас, и он кивнул. Но он ненавидел себя слишком сильно, чтобы сказать что-то ещё.

Я вернулся в свой ступор. Теперь с верха Ковчега можно было увидеть океан. Наше время было на исходе, а у охраны заканчивалось терпение. Мы начали работать дольше. Происходили аварии, и каждый день кого-то травмировало или убивало. Я увидел человека с ногой, смятой в месиво, его крики снились мне в кошмарах. Но если б мы не построили Ковчег во время, всё было бы потеряно. Ковчег тогда играл самую важную роль.

Так что я ничего не говорил, продолжая работать.

Начали ходить слухи о том, что кто-то зачинает беспорядки, и я сразу понял, кто это был: священник без веры, работающий на Бога. Мешки Якоба смыло водами, и он пришёл биться в ещё одном бессмысленном бою.

Но люди слушали его, и голос Якоба стал громче. Этот Ковчег ваш, говорил он. Из-за вашей крови и вашего пота он возник в бытие, и он должен быть инструментом вашего спасения.

Когда восставших было немного, остановить их было легко; но сейчас их были десятки, затем сотни, затем тысячи. Друзья Джона заволновались, он попытался остановить людей, повышая свой голос в пророчестве. Однако звук волн был громче.

И всё равно, я ничего не говорил.

Я потерял свою веру, и, несмотря на всё, через что я прошёл, вернуть получилось только осколки. И неважно как я подставлял их друг к другу, картина была разрушена, и мои руки были покрыты кровью.

Возможно заставить это значить что-то было невозможно. Возможно, рисунок был разрушен, потому что вселенная была разрушена. Возможно, Бог был, но он ушёл. Возможно, это была его первая попытка, небесный эквивалент детского рисунка, а мы были глупыми палочными человечками, думающими, что они живут в шедевре.

Я устал. В мире не было смысла, и единственный ответ, о котором я мог подумать, было отвернуться, заснуть. Но я продолжал просыпаться, затрудняясь дышать. Землетрясения становились сильнее. Море подходило ближе. Это был конец, и я не мог притворяться, что это не так.

И чему я научился? Не ничего, но недостаточно. Мне всё ещё было страшно. Мне всё ещё было одиноко.

Так что я ничего не говорил, продолжая работать.

Волны уже почти настигли нас. Ковчег был построен, и он был красив: монумент, построенный рабами, во имя славы Цезаря. Но Якоб отказывался замолкать, и его слова были сильны; Мэтью сказал, что верит, что Якоб был послам Богом, и когда я сказал ему, что Якоб не верит в Бога, он засмеялся. Это именно то, чего он ожидал от этой вселенной. Но он всё равно пошёл сражаться за него.

Когда слова Якоба стали слишком сильны, люди Джона ответили пулями. Якоб не боялся. Я не знал, знал ли он о том, что вот-вот умрёт; я думаю он знал, но не хотел сдаваться. Я увидел его пронизанного пулями, его тело почти разорвано; Мэтью лежал рядом с ним, и когда я увидел их, я знал, что лицезрел ужас и славу мучеников.

И тогда... я заговорил.

На одно мгновение, на одно бесценное мгновение... у меня была вера. Я увидел как что-то высшее тянется и касается меня, и нашёл в себе силу, которую не мог и представить. Сила, с которой можно двигать скалы, свергать ложных пророков; с которой можно забрать Ковчег.

На одно мгновение, мы стали морем; мы были воем прибоя; мы были грохотом волн; мы были бесконечностью, и когда мы двигались, всё перед нами смывало. Это было и красиво, и ужасно. Наши враги были уничтожены, и я их жалел; но они должны были знать, что нельзя идти войной против моря.

И тогда всё закончилось, мы победили, и я снова стал собой.

Я всё ещё не знаю, что сказал; я даже не уверен, был ли это я. Но времени думать, что я испытал, не было; вода приближалась, и мы должны были загрузить всех на Ковчег как можно быстрее.

В самом конце, когда почти всю землю поглотило, одинокая фигура стояла перед Ковчегом; последний из моих братьев - Бартоломей. Я подошёл к нему поговорить, но ему нечего было сказать. Я мог видеть это в его глазах.

Стоит ли нам брать его? Стоит ли ему остаться? Заслужил ли он спасение или погибель? Он хотел жить, но ненавидел себя. Он хотел помочь, но считал себя бесполезным. Он хотел наказать себя, уничтожить себя, но также знал, что в нём есть что-то ценное, что-то святое.

Он был полон любви и ненависти, безумия и рассудка; он был пророком, изгоем, преступником, монстром... человеком.

Что я мог ответить на это? После моего странного приключения, моих провалов, моего единственного мгновения веры - что я мог сказать?

Залезай, блять, на лодку, мужик.