Том 1 Глава 29

Пирог с малиновым вареньем и в самом деле оказался чудесным, и вечер на хуторе Чокнутого Эльфа был таким же. Легкие весенние сумерки спустились с гор, и розы начали благоухать особенно сильно. Хозяева затопили камин, и огонь славно потрескивал за кованой решеткой. Дагобер не отказался от домашнего вина из красных слив, и с удовольствием прикладывался к кружке, позабыв, что решил клеймить презрением всех осквернителей чистой крови.

Госпожа Маэль сидела в кресле-качалке и гладила черную кошку, устроившуюся у нее на коленях. Морохир тоже пил вино, но меньше, чем Дагобер, и отшлифовывал костяной пластинкой дверную ручку, взамен сломанной.

Сад за окном был разбит с любовью – каждое дерево и куст на своем месте, и сладковатый запах роз мешался с горьковатой свежестью ландышей. Я сидела на подоконнике, болтая ногами, и впервые после последних событий чувствовала себя, как дома.

Наверное, в этом была своя магия – магия доброго сердца. Потому что рядом с Маэль всем вдруг стало хорошо, уютно и спокойно.

Эльф и человеческая женщина! Кто бы мог подумать? Я снова посмотрела на эту странную пару. Неужели, и правда такая любовь, что эльф бросил все, чтобы быть с человеческой женой?

- Вы ушли сюда, чтобы вам не досаждали из-за смешанного брака? – спросила я.

Вопрос был лишен деликатности, но мне очень хотелось узнать их историю. Я почти ждала, что сейчас Морохир разозлится, объявит, что это не мое дело, и что любопытство – признак шпиона, но эльф молчал, только кость в его руке засновала с особым усердием. Мне ответила Маэль, так и не дождавшись, чтобы заговорил муж:

- Не только из-за брака. Просто Морохиру больше нравилось заниматься садом и огородом, чем праздно жить за чужой счет. Он часто приезжал на нашу с отцом ферму, сначала мы его опасались – он ведь такой красивый и такой высокомерный, - Маэль засмеялась, и Морохир наклонил голову, пряча улыбку, - но потом мы лучше узнали друг друга и поняли, что оба ошибались. Мой отец давно умер, ферму пришлось продать и перебраться сюда. Здесь мой муж может заниматься любимым делом, не опасаясь насмешек…

- Я и не опасаюсь, - немедленно ответил он. – Я переживаю за тебя. А что там думают некоторые снобы, - он выразительно шаркнул костью по дереву, - на это мне плевать с высокой груши.

Один из этих снобов, про которых упомянули в разговоре, как раз подливал еще вина.

- Я слышал о тебе, - сказал Дагобер, и голос у него был почти добродушный, - это был хороший скандал, еще оте… прежние король с королевой были живы. Не думал, что когда-нибудь с тобой встречусь.

- Мы не хотели скандала, - просто сказала Маэль. – Мы хотели жить спокойно и быть счастливыми.

- Все этого хотят, - согласился Дагобер. – Но есть некоторые правила.

- Заткнись, - оборвала я его, - не порти такой замечательный вечер своими занудными нравоучениями. Тем более что ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

- Почему это? – лениво осведомился Дагобер.

- Потому что, похоже, что за всю свою жизнь ты не любил даже свою собаку, - огрызнулась я.

Маэль и Морохир обменялись взглядами.

- Не обращайте внимания, - сказала я, заметив это, - мы с моим спутником частенько ссоримся, но до драки дело не доходит. Почти никогда.

Дагобер демонстративно фыркнул.

- Хотелось бы надеяться, - сказала Маэль, хотя уголки ее губ так и дергались. – По-правде сказать, вы еще более странная пара, чем…

- Мы просто оказались вместе на одной дороге, - торопливо прервала я ее, - и просто идем в одном направлении.

- Вот как, - Маэль гладила кошку, и та мурчала на всю комнату. – Что ж, пусть ваш путь не продлится долго, и вы поскорее придете к цели.

- Только об этом и мечтаем, - заверил ее Дагобер.

Нам приготовили постели тут же, на веранде – разложили на полу матрасы, набитые свежей соломой, застелили их льняными простынями, пахнущими лавандовым мылом, и принесли клетчатые шерстяные пледы. Одно удовольствие закутаться в такой перед прогоревшим камином.

Дагобер улегся, а я продолжала сидеть на подоконнике, любуясь вечером и садом. Кошка залезла ко мне на колени и свернулась клубочком. Взошла луна – огромная, чуть початая, как полная, как головка желтого сыра, от которой отрезали краешек, и соловей завел песню, восславляя май, ночь и любовь.

Я чувствовала, как сладко тает сердце – разве такое услышишь в городе? Притиснула кошку к груди, и чуть не плакала под соловьиное пенье. Не я одна прониклась этой ночной красотой.

- Как заливает, - сказал вдруг из темноты Дагобер.

- Не спишь? – спросил я.

- Уснешь тут, - он вздохнул, встал с постели и подошел поближе, поставив локти на подоконник.

Я передвинулась в сторону, чтобы не соприкоснуться с ним даже краем одежд, но постоянно косилась, и рядом с эльфийским принцем соловьиное пение стало особенно мучительным и прекрасным.

- Скоро зацветет сирень, - сказал Дагобер, разглядывая сад, залитый лунным светом.

- Уверена, что она тут такая же прекрасная, как в садах феи Сирени, - сказала я. – Посмотри, даже розы здесь пышнее и ароматнее, чем даже в графском саду.

- Да, красиво.

Мы помолчали, а потом я не утерпела:

- За что фея Сирени прокляла тебя? Это не праздное любопытство, но я не могу поверить, что она просто так приговорила тебя к смерти.

- Почти приговорила, - невесело усмехнулся Дагобер.

Кажется, выпитое вино настроило его на благодушный лад, потому что он совсем не разозлился на меня за расспросы.

- Что значит – почти?

- То и значит, - он легко запрыгнул на подоконник и сел напротив. – Она поставила некое условие, выполнить которое – очень сложно. Боюсь даже, что невозможно.

- Что за условие? – я так и подпрыгнула от нетерпения.

Потревоженная кошка сползла с моих коленей и подластилась к Дагоберу. Тот погладил ее по голове, почесал за ушками и переспросил:

- Что за условие?..

Мне был виден его четкий профиль – с той стороны, где не покусали пчелы. А соловей так и заливался, рассыпая трели.

- Я должен жениться на самой прекрасной девушке на свете, - сказал Дагобер, поднимая глаза к луне, голос его звучал монотонно и немного устало – словно он прошел полмира в поисках лекарства и отчаялся. – Если не женюсь на самой прекрасной, то безвременно умру на следующий день после свадьбы. А если не женюсь до двадцати пяти лет, то умру в день своего рождения.